Страница 5 из 17
Максима мутило. И от водки и от новостей. Разумеется, родителям звонить он не стал. Учёный уже. Что такое Российская ГОСУДАРСТВЕННАЯ машина он уже понял.
'Или убьют или снова… подсадят'
Тело само собой дёрнулось.
'Не хочу!'
– Почему так?
Ивану Максим поверил. Просто поверил. Ему помогли. Да, с расчётом. Не бескорыстно. Да, надавили через Лялю. Но то, что они бы ушли из его жизни, потребуй он это от них – Макс ни сколько не сомневался.
– Ну а потом что?
Голова болела всё сильнее.
'Настоящий паспорт. На МОЁ имя. Как только уйдут они, придут другие'
Веры к 'другим' у Максима уже не осталось.
Будучи по паспорту казахом, Максим всегда считал себя РУССКИМ человеком казахского происхождения. Он жил в этой культуре, говорил на этом языке, он болел за эту страну, за этот народ. Он всегда искренне ненавидел врагов этой страны, к коим причислял все западные 'дерьмократии' во главе с США, исламских фундаменталистов и китайцев. Макс всегда считал, что китайцы мечтают оттяпать у его любимой России Сибирь и Дальний восток. С той самой деревней под Томском, где прошло его детство. Сволочи. И очень по этому поводу переживал, хотя внешне, для друзей, всегда был аполитичным пофигистом.
И тут такой финт ушами!
'А если я…'
'А как же они…'
Перед закрытыми глазами лежащего в полной темноте Максима взорвалась цветными кляксами бомба.
– А как же ОНИ?
Макс подскочил с выпученными глазами.
Он вспомнил ВСЁ.
ОНИ.
Друг Саша, три года менявший ему подгузники. Его жена Леночка, кормившая его с ложечки. Егор, который каждый день читал ему вслух книги. И Оленька, которая каждый день с ним играла, пела ему песенки и танцевала.
Что с ними то будет?! Если он их предаст?
В бескорыстность и человеколюбие янки Максим верил ещё меньше, чем в благородство российских спецслужб.
Зубы сами собой вцепились в подушку. Макс замычал.
'Нет, родненькие мои, я вас не предам, чего бы это мне не стоило!'
Экран телефона светился в темноте словно прожектор.
'Красивые стринги, солнышко! Гонолулу, говоришь… Санта-Барбара, говоришь? Док-иудушка. Говоришь, у тебя наработки в поиске есть?'
– Алло, мам. Здравствуй. Это я, мам. Я вернулся. Да, мам. Я в Алма-Ате. Я скоро к тебе приеду.
'Очень скоро'
Хутор Дубровка,
Июль 13 г.
Глухо тарахтя дизельком в бухту вполз единственный имевшийся на Родине железный кораблик. И тащил он при этом единственную же железную грузовую баржу. Несмотря на разгар лета, погода стояла отвратительная – низкие серые тучи, то и дело брызгавшие мелким холодным дождиком и ветер. Холодный и колючий. Сашка вздохнул – всего год тому назад, когда строительство первого хутора было закончено и все строители ушли, они с Леночкой и с детьми устроили пикник на пляже. С шашлыками и квасом. И хотя вода в море и тогда была 'не подарок', но назагарались они до африканского состояния. Что (тут Дубинин, наконец, улыбнулся) очень шло к длинным и стройным ножкам его жены.
Хутор отстраивался заново. Ударными темпами и с очень хорошим качеством. Пал Палыч действительно собрал и прислал на работы лучших специалистов, а с южного острова подкинули дефицитных стройматериалов. Шифер да стекло. Три недели тому назад, когда принципиальное решение о восстановлении хутора было принято, Дубинин посоветовался с женой, поговорил со свояком и решил на старом месте не строиться, а поднимать дома с другой стороны ручья. Там, где стоял старый домик 'папаши'. Место это вообще ничем не отличалось от того, где они жили раньше. Такая же поляна пятьсот на пятьсот метров, густо заросшая невероятно зелёной травой, такие же корабельные сосны вокруг и сопки. И даже родничок обильный имелся. Возвращаться на пожарище не хотелось, да и могила налётчиков в самом центре хутора… бррр! Мрак.
Кто и когда похоронил этих людей – так и осталось загадкой. При воспоминании о налёте Дубинин сморщился, как от лимона.
'Кстати, о лимоне… долечку бы одну, да с сахарком!'
Им тогда, в начале марта, сильно повезло. Банда была большая. Человек двадцать боевиков и с ними с десяток женщин и детей. Они тащили на себе пяток тяжело нагруженных саней, были измучены и шли медленно, так что дежуривший на тропе Славка успел шустро укатить на лыжах к хутору и предупредить о вооружённых автоматами гостях. Пришлось бросить всё и бежать к домику Кузьмина. Женщин и детей спрятали там, озадачив их связью с федералами, а сами мужчины, во главе с Сашей, залегли в сугробах на берегу ручья.
Банда оказалась не просто так – пограбить да поубивать, а со смыслом. Обнаружив пустые дома, беженцы шустро в них вселились, потом пустили под нож всю домашнюю скотину хуторян, потом ходили в баню, а потом завалились спать.
Свояк, поглаживая свой автомат, предложил прогуляться туда ночью.
– Абидна, да! В моём доме!
Дальше шли одни междометия и махание руками. Сашка вылазку запретил, хотя у самого банально чесались руки. Пойти и убить. Всех, из-за кого ЕГО дети вынуждены спать на лавках в чужом доме.
А утром всё стало просто и понятно. К ручью из хутора притопала делегация и очень вежливо попросила 'одолжить во временное пользование' ходока.
Саня обалдел.
– Ребята, вы чего? Он же живой человек! Как же можно его 'одолжить'?
'Ребята' по виду были все сплошь военные, а никакие не уголовники. И женщины, что были с ними, тоже были… вполне интеллигентного вида. И детки. Аккуратно и чисто одетые.
– Слушай, брат. Мы хотим домой. На большую землю. Отдай его по-хорошему. Я точно знаю – он здесь.
От одного вида собеседника у Сани противно свело живот. Перед ним стоял профессиональный убивец. Некстати вспомнился фильм 'Белое солнце пустыни'.
– Вот что, ребята, – Саня снял с плеча автомат, – пулемё… э… Максима я вам не дам.
'Делегат' дёрнулся. Залёгшие в сугробе в полусотне метров Володька и Олег одновременно матюгнулись и начали стрелять. Через секунду их поддержал Славка. Через несколько секунд магазины опустели и вокруг воцарилась мертвая тишина. На снегу, на другом берегу ручья лежали убитые. Все. Даже дети.
Саню вырвало. Мир качался и был серым.
Они убили детей.
'Что за блядство!'
Дубинин зачерпнул ладонью ноздреватый липкий снег и оттёр им рот.
– Пошли парни, надо наших прятать.
Своих женщин и детей, вместе с Максимом увели на Олегову пасеку, в землянку. Там было холодно и сыро, но всё равно – лучше, чем под открытым небом. На море был шторм и катер с помощью плотно застрял в порту. Кузьмин сообщил, что в Заозёрный информация уже ушла – оттуда вышла помощь, и попросил 'держаться'.
Ночью вся оставшаяся банда несостоявшихся эмигрантов пошла на штурм домика. А чтобы некуда было отступать, они сожгли Дубровку. Всю. Даже заборы. Даже сделанное детьми пугало.
'Масленница, бля!'
Бой шёл почти в кромешной тьме, только изредка озаряемой далёким пожаром. Дубинин куда-то бежал, куда-то стрелял. Одиночными. Тщательно прицеливаясь в темноту. Где-то кто-то орал. Кто-то плакал и звал маму. Где-то шла рукопашная. Там пыхтели, задушено матерились и раздавались глухие удары.
Когда небо над морем из чёрного превратилось в тёмно-свинцовое, измученный Дубинин выполз из-за сосны, обтёр с автомата налипший снег и воткнул в него последний магазин. Вокруг всё ещё постреливали, но как-то вяло, без души. Эмоций не было никаких – Сашка был выжат до предела.
Бывший хозяин, бывшего хутора поднял ствол в небо и нажал на спуск.
– Людииии! Поймите! Максиииим! Не можееет водить людей!
Горло сорвалось и Сашка тяжело закашлялся.
Эхо длиннющей, на весь магазин, очереди ещё металось среди сопок.
Но больше никто не стрелял.
Через пять минут в бухте раздался рокот двигателя. Моряки наплевали на шторм и всё-таки пришли. Нападавшие исчезли, словно их и не было. Словно весь бой хуторяне вели с призраками и только следы на снегу, кровь и гильзы говорили об обратном.