Страница 13 из 60
А так ли уж наглухо? И мне вдруг почудилось, что я шагаю не по проселочной дороге, а по далекой границе и за плечами у меня не рюкзак, а автомат...
У моей мечты отрастали крылья!
О проводах, тяжелой разлуке я знал лишь по книгам — самому испытывать не приходилось. С мамой не расставались, друзья тоже всегда под рукой — только свистни. А сегодня...
Сегодня у меня так муторно на душе. Идем на станцию. Изредка переглядываемся с Любой. Она, по-видимому, не решается отойти от отца. Удастся ли хоть пожать ей руку напоследок?..
Да и с полковником еще столько недосказанного. Не подумал бы он, что наши разговоры о границе — всего-навсего блажь, детский лепет. А Павлом Александровичем завладели старшие во главе с председателем колхоза, молодежь оттерли. У них свей вопросы, по которым хотелось посоветоваться с приезжим.
И только на станции полковник отвел меня в сторону от провожающих, заговорщически шепнул:
— Ну как, не раздумали?
— Что вы! — испугался я, сразу поняв, о чем речь.
— Если затрет — прямо к райвоенкому. Не заметили, ко мне подполковник заходил в Володятино?
Чтобы мы да не заметили! Даже знали, что в портфеле у того подполковника бутылка с вином. Не умещалась предательская красная головка в раздутом портфеле.
— Вместе с ним войну начинали, — нажал мне на плечо полковник. — И памятные подарки от фашистов в одно время получили — по осколку на брата. Ему, правда, достался увесистее — пришлось перейти на военкоматскую работу. Секретарь райкома комсомола тоже в курсе дела.
Поезд трогается. Люба отчаянно машет рукой из окна вагона. В ответ ребята подбрасывают вверх свои кепки.. Но я знаю, кому адресованы эти прощальные жесты.
До скорой встречи, Люба!..
НА КРЫЛЬЯХ МЕЧТЫ
И вот наша четверка у тяжелых дверей райвоенкомата. Его работники, оказывается, уже давно «разверстали» призывников и на все наши просьбы о посылке на границу отвечали холодно: «Нельзя!»
Радостное возбуждение мгновенно улетучилось. Но сдаваться не хотели. Петька Стручков разузнал, что кроме парадного входа в военкомат с дежурным у дверей есть еще два. На черной лестнице обнаружили только кошку и огромный, размером с рукавицу, висячий замок на двери. Зато через боковой вход попали прямо к военкому, как можно вежливее поздоровались с ним, называя по имени и отчеству — Андреем Андреевичем. Излагал нашу просьбу Лука Челадан.
Подполковник строго глянул на нас поверх очков. А глаза сверкнули приветливой, одобряющей улыбкой.
— Что ж с вами делать? Придется вновь комиссию проходить.
— Мы же проходили, — испуганно заметил Ванюха Лягутин.
— Ничего не могу поделать. В погранвойска особый отбор. Ну, не трусьте! Пошли за мной!
Мы с детства любили помериться силами: согнув руки в локтях, показать тугие желваки бицепсов, сделать без отдыха пятьдесят приседаний, перейти улицу на руках, нырнуть от берега до берега, взять стометровку босиком по снегу. Гладиаторы, да и только. Но сейчас со стороны, наверно, жаль было смотреть на нас.
Ванюха Лягутин, съежившись, стоял нагишом перед девушкой в белом халате и выдувал внутренний цилиндр из блестящего никелированного бачка. Черные глаза его совсем обуглились. Он не знал, куда себя деть от стеснения.
У Петьки Стручкова всегда вместо живота была футбольная камера без воздуха, а сейчас зияла темная, глубокая впадина. По ребрам, как по частоколу, хотелось провести палкой. Врач с седенькой бородкой клинышком и в пенсне на золотой цепочке уже в третий раз спрашивал Петьку, чем он болел в молодости, будто тому перевалило по крайней мере за пятьдесят.
И тут же, пока мы одевались, члены комиссии начали совещаться. Райвоенком терпеливо выслушивал мнения сторон, то есть старичка с бородкой, красивой девушки в белом халате и одного военного, интересовавшегося главным образом нашими биографиями. Врач вновь пересчитывал ребра Петьки, перемежая свою речь пугающей латынью. Девушка призналась, что недобрала у Ванюхи одного сантиметра. Тоже мне, гладиатор, не мог немножко приподняться на носках!
— Ладно, у пограничников хлеба добрые, отойдут! — заключил подполковник и размашисто поставил свою подпись.
За военкоматским барьером остался один Лука Челадан: плоскостопие! Он принял это решение мужественно.
— Пусть будет так. Но мысленно я всегда буду вашим незримым спутником!
Воинский литер на проезд, предписание с гербовой печатью! Этим документам познаешь цену только тогда, когда они у тебя в кармане. Я то и дело перекладывал их с места на место, боясь помять или, чего доброго, утерять. Только в поезде немножко успокоился.
Вагон был набит одними призывниками и напоминал своеобразную физкультурную площадку. Средние полки превратились в спортивные брусья. По узкому коридору ходили на руках. В конце вагона начинали и бросали, наверное, уже сотую песню: у хористов хватало терпения только на первый куплет.
Кое от кого попахивало спиртным. Стручков тоже притащил из вагон-ресторана бутылку вина.
— Хлебнем, что ли? — развязно, как заправский пьянчуга, предложил Петька.
Ванюха сделал два крупных глотка, поперхнулся, закашлялся и передал мне. Гадость, а не вино. Стручков не сетовал, что ему досталось по крайней мере две трети бутылки.
— Ребята, а ведь я, того, перехитрил комиссию, — вдруг признался Ванюха. — Вошли тогда в кабинет, я подсел к таблице для испытания зрения и все буквы на память заучил. А так бы издали только две верхние строчки прочел.
— Хм, — дернул носом Стручок. — На границе тоже будешь поближе к шпионам подсаживаться?
— А это что? — Ваня вынул из новенького футляра очки в черной оправе, неумело зацепил дужками за уши и сразу стал не похож на себя.
— Профессор кислых щей! Еще бы указку в руки. — И Петька начал изображать профессора кислых щей. — Итак, что есть вселенная? Вселенная — это окружающий нас мир, именуемый Галактикой. Он бесконечен во времени и пространстве...
— Помогла двойка за звездную систему? — напомнил я профессору.
— Пом-могла. А слепым и двойка не поможет. Приедем — раз-зо-блачу! — Петька захмелел.
— Да очки на всякий случай, — оправдывался Ванюха. — Для летно-подъемной службы не гожусь, а так — пожалуйста, в любой род войск.
— 3-зачем обманывал? Разоблачу! — куражился Стручок. Потом запел собственные частушки, посвященные в свое время вновь избранному комсомольскому бюро.
— Здо́рово, а? Все село поет. Я уехал, а частушки остались. Кто сочинил? Петр Стручков сочинил, самодеятельный поэт и композитор! Пойду еще бутылочку раздобуду.
— Хватит! — дернул я его за рукав.
— Чего ты за всех решаешь? Кончилась твоя власть! Ванюха, раздавим?
Но Ванюха даже не откликнулся. Он смотрел в окно и, наверное, уже видел таинственную границу и чужие земли на той, сопредельной, стороне. И действительно, стоило Петьке уйти, как Ванюха начал описывать нашу будущую пограничную заставу, словно он уже побывал там. Он, как всегда, не жалел красок, рисовал что-то вроде восточной крепости со сторожевыми башнями, узкими бойницами, подземными ходами и глубокими бетонными погребами для боеприпасов и продовольствия...
Но вскоре я и сам перестал замечать, что творится в вагоне, каким-то чудом все еще не сошедшим с рельсов. Перед окном широко, неторопливо плыли вспаханные поля с озимыми посевами, зеленые островки деревень, ленточки проселочных дорог. Вдали серебрилась узенькая полоска реки. Чем-то она напоминала нашу Ирмизь. Должно быть, напрасно мы наговаривали на свою речку — и тиха, и мелка, и узка. А ведь если по-настоящему разобраться, лучше, красивее ее нет на всем белом свете! Один берег высокий, с небольшими заводями, где летом лениво греются на солнце красноперые язи. Другого — будто совсем нет. Прямо с заливных лугов сползают в воду тяжелые листья водяных лилий, желтые, солнечные короны кувшинок.