Страница 14 из 60
Круто выгнутой петлей река подступает чуть не к самому клубу. Отсюда веером расходятся улицы нашего большого села Володятина, с деревянными избами и небольшими нарядными палисадниками. Посредине улиц поднимаются к небу певучие колодезные журавли. Пройди весь район — не услышишь такой приятной музыки. Хорошо, что все земляки вместе. Есть с кем вспомнить родные края, погреться в воспоминаниях беспокойного детства.
Мелькают телеграфные столбы, перестраиваются на ходу березовые рощи; они то бегут прямо на нас, то замирают по команде «смирно», то удаляются, сливаясь с посиневшим горизонтом. Вслед за ними уплывают и сгустки серых, осенних облаков.
Миновали небольшую железнодорожную станцию, как две капли воды похожую на нашу. Мне даже показалось, что на узеньком перроне все еще стоит мама и устало машет рукой. Волосы ее выбились из-под платка, лицо заплаканное, постаревшее. Даже ростом стала как будто ниже. А рядом с ней Лука Челадан. Его немигающие глаза наполнены и завистью, и мольбой, и отчаянием. В военкомате держался Лука, а тут сдал.
В вагоне установилась непривычная тишина. Только неутомимые колеса мерно отбивали такт, пересчитывая рельсы. Жесткие полки накренялись то в одну,то в другую сторону, укачивали. Но сон не шел. Его вытеснила неведомо откуда заползшая тревога. Что ждет нас впереди? Какой будет наша встреча с далекой границей?..
ПЕРВЫЕ ШАГИ
На станции нас встретил старшина Аверчук.
Мы увидели его еще из окна вагона. Плотный, широкоплечий, с крупным лицом и толстой шеей, он стоял недвижимо, широко расставив ноги, будто врос в выщербленный перрон. Глаза наполовину ушли под черные мохнатые брови, придавая лицу строгое, даже свирепое выражение.
— Разобрать вещи! Старший команды ко мне! — рубил старшина. — По машинам! В кузове не спать! Крайним держаться за борта!
Станция — еще не конец нашего пути. От нее до пограничного отряда надо добираться на автомашинах. Три грузовика, оборудованных скамейками, идут на одной дистанции, как привязанные. На последнем подобралась шумная компания. Там не умолкают песни. На нашем тихо, слышно, как шипят покрышки по горячему асфальту, спокойно, деловито урчит мотор.
Солнце щедро не по-осеннему. Высокий купол голубого неба до краев наполнен теплым, прозрачным воздухом. Кажется, что вот-вот оттуда польется весенняя трель жаворонка. Только выгоревшая трава да пепельно-серая земля напоминают о времени года. По обочинам дороги торчат, как столбики, любопытные суслики. С приближением автомашин они срываются с мест и с неестественной быстротой ныряют в расщелины потрескавшейся почвы. На телеграфных столбах бесстрашно, словно чучела, сидят степные орлы, подстерегая зазевавшихся грызунов. Как все это не похоже на наши края, где небо уже затянуто тяжелыми тучами, где гуляют северные ветры, моросят обложные дожди.
— Смотри, смотри, — колотит меня в спину Ванюха Лягутин, — джейраны!
Вглядываюсь в серый, бесцветный пейзаж и наконец различаю парочку необыкновенно стройных, красивых животных, пасущихся вдали от дороги. Водитель озорно жмет на сигнал. Питомцы горячих пустынь, как по команде, высоко вскинули головы, на несколько секунд замерли, затем широкими, грациозными прыжками пустились в сторону от нас. Казалось, что они не бегут, а летят, низко распластавшись над землей!
Асфальтированная лента дороги стелется по широкой, почти бескрайней долине. Справа и слева проступают, цепи горных хребтов, пока еще неясные, едва различимые, призрачные. Но впереди уже вырисовываются бесформенные нагромождения гор. Автомашины пошли на подъем. Это еще трудно заметить на глаз, но можно определить по натужному урчанию мотора, постепенному уменьшению скорости.
Песни умолкли. Пассажиры настороженно всматриваются в даль, словно пытаясь разглядеть, что же скрывается там за причудливыми изломами сизого горизонта.
Наверняка Ванюха Лягутин уже все видит, лепит по своему собственному вдохновению. Не беда, если вместо обыкновенных солдатских казарм возникнут восточные крепости.
Петька Стручков не терпит тишины, не переносит молчаливой задумчивости. Он уже со всеми знаком и всем надоел. И сейчас тормошит соседа — моего однофамильца.
— Слушай, шагистики много будет?
— Не любишь? — ответил тот и ладонью смахнул со лба роскошный чуб каштановых волос.
— Кто ее любит? Разве только лошади.
— А что ты любишь?
— Колбасу.
— Копченую?
— Угу.
— Тебя бы сначала дома откормить, потом призывать в армию.
Петька дернул соседа за пышный чуб, но тут же получил сдачу — подзатыльник. Началась возня. С задней скамейки крикнули:
— Эй вы, гусаки, вывалитесь из кузова!
Приближались к перевалу. Серебристая дорога, безбожно петляя, уходила вверх. Кругом — ни одной живой души. Только черные беркуты, словно пикирующие бомбардировщики, бросались вниз по крутому откосу перевала.
Сильнее завыли моторы. Кузов грузовика резко накренялся то в одну, то в другую сторону. Пожалуй, только сейчас дошло до нас строгое предупреждение старшины: «В кузове не спать! Крайним держаться за борта!»
Дорога завивалась все круче. Мотор уже ревел на первой скорости. Часто грузовик проходил по самому краешку обрыва, и тогда нам казалось, что колеса автомашины висят над пропастью. От непривычной высоты, бесконечных крутых виражей, пронзительного визга колес сердце то и дело замирало, словно падало вниз. Дыхание становилось неровным, прерывистым. Моих соседей укачало. Они сидели бледные, с помутневшими, невидящими глазами. Я поддерживал их за плечи. Пришли на ум чьи-то слова:«Подниматься в гору куда легче, нежели спускаться вниз». Каким-то будет наш спуск?..
Наконец мы остановились на ровной, широкой площадке. Перевал взят! Старшина Аверчук обошел автомашины, придирчиво осмотрел новобранцев и, сделав вид, что не заметил бледных лиц, молчком снова сел в кузов переднего грузовика.
К удивлению всех, спуска не последовало. Мы снова покатили по широкой долине с такой же серой, выжженной землей. Впереди показался большой населенный пункт, укрытый зелеными кронами деревьев. На его окраине старшина высадил нас из машин, построил в две шеренги. Правда, и в строю мы не стали молодцеватее. У одних на голове были кепки, у других — шляпы, у третьих — просто копны волос. Об остальном и говорить нечего: широченные и узенькие, дудочкой, брюки, серые, коричневые, зеленые, бежевые, синие, черные пиджаки, пальто, ватники и вообще не поймешь что. Дорога была дальняя, все это смялось, запылилось.
— Смирно! Напра-во! — скомандовал старшина.
Но тут уж совсем кончился всякий порядок, если только он был. Кто повернулся направо, кто налево, а некоторые так неуклюже развернулись, так двинули плечищами своих соседей, что тех вышибло из строя.
— И-эх, пограничники! — только и мог вымолвить Аверчук.
Городок, по которому мы нестройно шагали, встретил нас гигантскими шапками карагача и мягкой, густой, невесомой пылью. После того как неслышно проплывала автомашина, клубы пыли долго висели в воздухе, точно раздумывая, не остаться ли им навечно между небом и землей.
Когда стали подходить к военному городку, старшина вдруг оживился и громко крикнул:
— Кто хорошо поет?
— Козловский, — подсказал кто-то из замыкающих.
— А ну, Козловский, запевай! — скомандовал старшина.
Все дружно захохотали.
Над массивными воротами было натянуто красное полотнище с приветливой надписью: «Добро пожаловать, молодые пограничники!» Двор... нет, не двор, а огромный парк, сказочное царство зелени! Веером расходившиеся аллеи окаймлены могучими тополями. Густые кроны деревьев заслонили небо. Повеяло прохладой. После голой, выцветшей земли, жары и пыли наступило такое блаженство, что мы, забыв о строе, дышали шумно, глубоко, словно бегуны, преодолевшие утомительную дистанцию.
Нас вели мимо одноэтажного здания, как я определил, штаба пограничного отряда. Вход в него оберегали каменные львы на высоких постаментах. Собственно, они сейчас только очень отдаленно напоминали фигуры львов. Когда-то каждый из них, видимо, был с открытой пастью, но от многократного подновления рты зверей надежно залепили краской. И теперь было трудно определить, каким ископаемым принадлежали эти головы.