Страница 12 из 60
— А посмотри вон на ту одинокую березу. Почему ей так неуютно, холодно? — спрашивает Люба и берет меня за руку.
Береза стояла поодаль от своих сверстниц. Ее крона в желтых крапинках, будто в веснушках. С тонких сучьев раньше времени стекал поржавевший лист.
— Это закономерно, Люба. Стоило ей вылезти вперед, выставить напоказ свою горностаевую одежду, как все ее наказали — и солнце, и ветер, и земля.
— Коля, ты поэт!
— Не надо так, Люба.
— Нет, ты в самом деле сегодня неузнаваемый. При первой встрече я тебя представляла другим.
— Каким же? — И в моей груди кусочком льда заскользил холодок.
— Не скажу.
— А если попрошу?
— Все равно.
— Очень, очень попрошу?
— Молчаливым, как камень, и неприветливым.
— Спасибо.
— Ну не сердись, шучу. У тебя бывает так: проходят мимо десятки, сотни девчат, парнишек, возможно, и красивых, интересных, а ты ни на кого не обращаешь внимания? Идут себе и идут. Но вот один из этих десятков покажется тебе необычным, непохожим на других. Нет, он не совершил героического подвига, не занял первого места на городской олимпиаде по математике. Он прост, застенчив, скромен, но тебе вдруг хочется остановить его, познакомиться и подружиться с ним. И вообще... Знаешь ли ты сам, какие у тебя глаза?! Отвернись, не гляди на меня!..
Не помню, сколько времени мы шли молча, как оказались на крутом склоне леса и почему сидели спиной друг к другу. Было жарко, горячее дыхание опаляло грудь. Казалось, поднеси спичку — и я вспыхну, запылаю, как пылали неторопливо сбегавшие вниз по пригорку золотистые стволы сосен, освещенные солнцем.
Мне захотелось совершить что-то необыкновенное: защитить Любу от налетевшего тайфуна, от грозовых разрядов. Ради нее переплыть океан, остановить ливень звезд... Одного только не смогу сделать: просто, как раньше, посмотреть в ее голубые глаза...
— Коля, ты сумеешь определить страны света без компаса?
— Что?.. — переспрашиваю я, боясь повернуться к девушке. Ах да, определить север. Разве это трудно, когда светит солнце? Но по небу уже ползли густые тяжелые облака, взлохмаченные кроны сосен недовольно шумели, сердито швыряли нам под ноги смолистые шишки.
Я глянул поверх убегавших вниз деревьев и увидел бесконечную, пугающую черноту леса, плотно слившуюся с потемневшим горизонтом. И только тут понял, что мы уже давно потеряли ориентировку.
— Ура-а-а! — вдруг закричала Люба. — Ура-а-а! Мы заблудились! Чего ты испугался? Это же здорово — заблудиться в глухом, незнакомом лесу. Наше первое приключение! Слушай...
Люба предлагает такой план: идти, пока не остановит темень. Ночевать не на полянке, как вчера, а на сучьях деревьев. Мы ведь не знаем, что скрывается в этих лесных дебрях: змеи, волки, медведи, мыши? Впрочем, медведи не опасны, они набрасываются на человека только в порядке самозащиты. Но мы, вероятно, их первыми не тронем? А вот мыши!.. Брр... Она всю прошлую ночь слышала их шорохи.
— Ты сумеешь построить шалаши на деревьях? — Люба всплеснула руками. — Господи, да заговоришь ты сегодня или нет?!
Шалаши я построил добротные, а вот ночь провел плохо. Дремучий лес гудел сурово, порывисто, неподалеку что-то глухо ухало, трещало, будто падали деревья.
А чуть свет нас разбудили петухи. Мы выглянули из своих гнезд и застыли от удивления: ночевали на опушке леса недалеко от деревни.
— Какие мы бездарные — заблудиться и то не смогли, — сокрушалась Люба. — Ломай скорее эти курятники, а то еще кто-нибудь увидит.
Вошли в деревню вместе с солнцем. Около колодезного журавля хлопотала старушка, пригнутая к земле годами и, должно быть, нелегкой жизнью. Неужели у нее хватит сил тащить эти ведра? Я кинулся к колодцу и как можно громче крикнул:
— Доброе утро, бабушка!
— Здравствуй, внучек.
— Куда нести?
— Во-он в тую избу, около самой школы.
Кричал я напрасно: бабушка слышала хорошо. Но шла тяжело, даже порожняком. Непослушные ноги едва волочились по пыльной дороге. Лицо было сплошь иссечено морщинами. Только глаза откуда-то из глубоких расщелин светились ярко и смотрели на нас с живым любопытством.
Люба взяла старушку под руку, спросила: неужто, кроме нее, некому притащить воды?
— Были помощники-то, были, — грустно и, как мне показалось, не очень охотно проговорила бабушка и умолкла, словно забылась на время. А когда вошли в избу, подвела нас к фотографиям военного времени.
— О младшем-то, Федоре — он первым ушел — даже похоронной не получили. Как в воду канул. Двадцать лет ищу, по радиву объявляла — не отзывается. В сорок первом прислал весточку да и замолчал...
— А в позапрошлом году и старик мой скончался, царство ему небесное, тоже ранятый был, — снова заговорила бабушка. — Вот она кака война-то. Уж больше бы ее не надо. А ведь опять грозятся какие-то басурманы. Прошлая-то сколько жизней унесла, а что сейчас будет, когда начнут кидаться этими однородными?
— Бабушка, а как вы с хозяйством управляетесь?
— Плохо, внученька, плохо. В огороде несколько грядок и те сохнут. Жарища какая стоит. Говорят, все от этих же однородных. Хозяйство небольшое, а все равно мужские руки нужны. Дверь, вишь, покосилась, крыша течет, в печке под перестлать надо, крыльцо сами видели какое.
— Бабушка, а комсомольская организация есть в деревне?
— Как не быть? Есть, сынок, есть. Кажинный божий день под моими окнами в фумбол гоняют.
— А к вам забегают?
— Забегают, когда мяч в огород запустят или воды напиться.
— Секретаря знаете?
— Ды-ть, кажись, Митька Необутый у них за главного.
— Кличка, что ли?
— Кто его знает. Испокон веков так: Необутые да Необутые...
Митьку Необутого мы стащили с сеновала и подробно рассказали ему о бедственном положении одинокой старушки. Он долго не мог понять, что от него хотят, а когда сообразил, удивленно поглядел на нас:
— Так ведь это ж не колхозная собственность, это ж частный сектор.
— Дурак! — сорвался я. Потом уточнил: — Дуб! — И украдкой взглянул на Любу. Та одобряла.
Митька посмотрел на меня, что-то вспоминая, и медленно проговорил:
— Хоть ты и член райкома, а не очень давай волю словам. Ну обсудим, поможем...
— Ох и бюрократище! — не выдержала Люба. — Собирай комсомолок, сами починим крышу!
Эта остановка не входила в наши расчеты, но мы не жалели. Огородик был полит на совесть, хоть рис сажай. Девчонки оказались активнее ребят, но и мальчишки расшевелились. Особенно когда подошли соседки да похвалили. Пожилая женщина допытывалась у Митьки:
— А эти, что крыльцо чинят, откудова? Неужто и они бесплатно работают?
Секретарь почесал лодыжку резиновой туфлей и, как мне показалось, с гордостью ответил:
— А ты думала! Они же комсомольцы!..
Бабушка ни за что не хотела отпустить нас с Любой без ужина. Да мы и не очень сопротивлялись. На таганке́ уже весело постреливала сковородка, и по избе растекался густой аромат жареной картошки с луком. Кто тут устоит! Сама хозяйка не ела, только смотрела на нас добрыми, счастливыми глазами. Слезы текли и текли по ее улыбающемуся лицу и беззвучно падали на край чисто вымытого обветшалого стола. А когда мы поднялись, обняла, прижала к себе.
— Касатики вы мои! Сердешное вам спасибо! Не за воду, не за крышу — за души ваши отзывчивые!.. — А на починенном крылечке еще раз остановила: — Родные, что ли?
— Знакомые.
— Ну дай вам бог породниться!
— Бабушка!.. — смутилась Люба и торопливо сбежала с крыльца.
Я зачем-то взялся проверять, хорошо ли пригнаны ступеньки, пнул разок-другой ногой, подпрыгнул и, не глядя на хозяйку, неторопливо пошел вслед за девушкой...
Радостное возбуждение улеглось. Не то мы вдруг сразу повзрослели, не то притомились. Шли молчаливые.
— Коля, ты будешь мне писать?
Вот откуда моя тревога. Не усталость, а близкая разлука уже дышала холодом в лицо. Еще вчера у нас впереди была вечность, а сегодня опустившийся вечерний туман наглухо закрыл горизонт.