Страница 87 из 104
Тася вдруг так разволновалась, что Левушкин и сам заволновался, ибо ощутил прилив жалости к Тасе, настолько сильный, что он уже готов был даже стать тем самым человеком, о котором она мечтала. Но тут их нашел Сивков и велел не мешкая бежать в управление, ибо его захотел видеть сам товарищ Дружинин. Поэтому Мотя, попрощавшись с Морковиной и облегченно вздохнув, помчался в угро.
Иван Петрович сидел в кабинете Путятина один. Он пристально оглядел Мотю, расчесал гребеночкой густые седоватые усы и предложил сесть. Они впервые встречались с глазу на глаз, и до сих пор, как казалось Левушкину, Дружинин попросту его не замечал. Он постоянно работал с тремя сотрудниками, не вникая почти в остальные дела комиссариата. Такое создавалось впечатление. Сталкиваясь несколько раз в коридоре, Мотя почтительно здоровался, а Дружинин лишь кивал, быстро проходя в кабинет Путятина или выходя из него. Поэтому вряд ли Дружинин вообще помнил его, думал Мотя.
— Я давно наблюдал за вами и думал, что вам ещё рано участвовать в такой операции. Но Семен Иваныч меня переубедил. Он, надо сказать, умеет переубеждать.
Дружинин снова вытащил свою расчесочку, такая, видно, у него была привычка, чтобы нарабатывать хладнокровие, как определил Мотя.
— Вот, вчера Семен Иванович дал вам поручение… — Дружинин кашлянул. — Исчезновение козы… Пустяк? Да, пустяк, — Иван Петрович улыбнулся, и Мотя тяжело вздохнул. — Но работа наша вся на таких пустяках! А ведь и старуха Суслова, и сосед Печнов оба говорили о том, что молодуха Первухина нигде не работает, родила неизвестно от кого ребенка, а живет, как сыр в масле катается. Причем Печнов прямо заявил, что Первухина «бандитская полюбовница». Вы всё это в протоколе зафиксировали и очень мне помогли, а вот сами на эти слова внимания не обратили, хотя Печнов раскрыл самый главный секрет, за которым я три месяца гоняюсь! Поседел весь. — Иван Петрович вздохнул, поиграл расческой, усмехнулся. — Вот тебе и пустяк: коза!
— Так Нинка… — У Моти даже дух захватило.
— Да, полюбовница Ковенчука, и ребенок от него! — кивнул Дружинин. — И ходить никуда не надо. Видел его Печнов. Ковенчук пригрозил ему, но тот не выдержал, сорвался, разболтал. Всё просто до смешного, не так ли, Матвей Петрович?.. Вот вам и коза, и обиды на Семён Иваныча. Для одного коза — это коза, а для другого — бандитская шайка. Понятно, вы молоды, всего три месяца в угрозыске, а в народе каждого нахала зовут бандитом, и то, что Печнов обозвал соседку бандитской полюбовницей, ещё ни о чём не говорит. И всё же этот факт надо было проверить. Не так ли? Теперь я, конечно, радуюсь, что вы не стали проверять, не вспугнули Нинку, но впредь относитесь к таким вещам внимательно и строго. В нашем деле это может стоить жизни.
Теперь о деле. В обоих ограблениях бандиты воспользовались внезапностью и быстротой. Причем во втором ограблении они применили кое-что новое, я вам сейчас обрисую…
Иван Петрович взял листок бумаги и карандаш.
— В 12.10 деньги привезли в Актусский банк. Милиционеры оставались в зале. Двое у мешка, один пошел звонить, что всё в порядке. Он позвонил и стал заполнять расписку. В 12.25 подъехал бандитский грузовичок. Все в милицейской форме. Один за рулем, мотор не глушили, один у машины. Трое вошли в банк. Появление людей в милицейской форме подозрений не вызывало. Их впустили. Бандиты подошли к милиционерам — одного пырнули ножом, другого убили выстрелом из пистолета. Вбежавший третий милиционер был тоже убит наповал.
Потом они хватают мешок и в машину. И только когда машина уже исчезла, возникают шум, погоня. О чем это говорит? О том, что они готовятся тщательно, их просто так за хвост не схватишь: действуют очень быстро. Значит, в твоем распоряжении 5–7 минут — это максимум. Что за это время ты должен успеть сделать? Первое: вывести из строя машину. Уложить, то есть ранить, стреляя по ногам, максимальное число бандитов. Мы надеемся на твой стрелковый опыт, зоркий глаз — это главное твое задание. Остальное за Семенцовым. Мы вызвали из Краснокаменска тебе напарника, чтобы не посылать наших, не навлекать подозрений. В Серовске его никто не знает, здесь тоже. Даже мы знаем о нём мало, но по отзывам — он смел, отважен, а главное — отличный шофер, что, естественно, может пригодиться. Зовут Павел Волков. Мы его проинструктировали, завтра встретитесь, обсудите всё по дороге. Он будет ждать тебя на «форде» СУ 19–91 на улице Советской, у Дома пионеров, это рядом с твоим общежитием. Запомнил?
Левушкин кивнул.
— Та-ак, что ещё?.. — Дружинин снова расчесал усы, а потом височки. — Да, у бандитов везде свои люди. Поэтому особенно не светись, поменьше движений и любопытства, побольше глупости на лице. Поухаживай за вдовушкой, не глазей по сторонам, помни: от этого зависит твоя жизнь. Всё предсказать невозможно, будь начеку. Старшим назначается Семенцрв, но решения принимайте сообща, спокойно, Семенцов вам поможет.
Под пули сам не лезь, действуй с умом! — Дружинин подул на гребеночку, подмигнул, обнял Мотю. Такая теплота опытного сыщика растрогала Левушкина до слез. Ему уже представилось, как в самой Москве председатель ЦИКа товарищ Калинин вручает ему боевой орден Красного Знамени. Эта мысль такой сладкой теплотой отозвалась в душе, что Мотя даже заулыбался.
Спал он плохо, ему снилась перестрелка. Он стрелял в бандитов, но всё время промахивался, а страшный бандит со шрамами на лице, каким Мотя представлял себе Ковенчука, хохотал ему в лицо. Мотя стрелял снова и снова, но пули, как заговоренные, летели мимо
— Дуло-то кривое, дура! — вдруг крикнул Ковенчук, и Мотя, взглянув на свой наган, похолодел от ужаса: дуло действительно было кривое. «Как же пули-то вылетают?» — успел лишь подумать он и тотчас ощутил холодный удар в сердце. То был меткий выстрел Степана Ковенчука.
«Он меня убил?! — с ужасом подумал Мотя. — Нет, нет, этого не может быть, не хочу!» — заорал он и проснулся.
Федя Долгих сидел рядом на койке и, выпучив глаза, в ужасе смотрел на Мотю.
— Ты что?! — пробормотал Федя.
— Что?! — не понял Мотя.
— Ты чего орешь?.. — спросил Федя.
— А который час?.. — выпалил Мотя.
— Да полтретьего, — проворчал Федя. — Нельзя же так…
— А чего я орал? — спросил Мотя.
— Да не разобрал я, — пожал плечами Федя. — Давай спать!..
И Федя снова заснул. А Мотя ещё долго смотрел в ночное окно и думал о Тасе. «Надо всё-таки жениться, — вдруг подумал он, — если она так меня любит. Я в общем-то тоже её люблю, что уж поделаешь. Она хорошая. А то убьют и даже не узнаешь, что это за оказия такая: жена. Анфиска уж больно грозная, ещё бить будет…»
Утром Мотя умылся, привычно сунув спину под струю ледяной воды, до красноты растерся полотенцем и, напевая про конников Буденного, стал одеваться.
Федя был мерзляк, холодной воды боялся до ужаса и, наскоро умывшись, уже наводил в кружке чай, резал хлеб. Пригласил и Мотю к столу, но Левушкин спешил зайти к Таисье Федотовне, поэтому, быстро распрощавшись, ушел
Тася ждала его. На столе лежал сверток с едой, который она приготовила ему в дорогу (Мотя говорил ей, что едет от угрозыска помогать селу, намекнув, что есть и серьезное поручение). Мотя, поборов внезапное смущение, выпалил что-то невразумительное, из чего, правда, можно было понять, что он намерен сделать Тасе предложение. Тася онемела. Она что-то хотела ответить, но вдруг ушла за занавеску, где у неё стоял примус, загремела чашками. Потом они сели пить чай. Тася молчала.
— Ты не согласна, что ли? — не выдержав, обиженно спросил Мотя.
— Что ты, как же я могу быть не согласна, если люблю тебя уже давно…
Помнишь, ты мне сказал, что мне идет красная косыночка… — прошептала Тася. — А потом мы вместе работали на субботнике… И ты сказал мне, что женщин надо беречь, они столько претерпели от эксплуататорского класса, а потом ты был на митинге в саду Парижской коммуны и незаметно так смотрел на меня… Я боролась, Мотенька, я долго боролась с собой, пока не сдалась, ибо это как болезнь, это неизлечимее, я готова умереть, я дала себе слово, что…