Страница 86 из 104
— Я не говорил… — пробормотал Левушкин. — Я хотел сказать, что мы с ней оба сироты на этом свете, поэтому и общаемся на почве классового единства…
— Ну, тогда нормально! — повеселел Путятин, помолчал, вздохнул. — Н-да, видишь, как такую бабу объезжать?! Но уж потом, как объездишь, — веревки вить можно. Ведь она нежная у меня, дуреная, дитя и дитя!.. Ладно, садись, я тебе план излагать буду, от которого и наша с тобой судьба зависит!
План Путятина, несмотря на таинственность и секретность, заключался в том, что Мотя должен был приехать в Серовск, поселиться на квартире вдовы паровозного машиниста Боровчука и на следующий день отправиться работать на склад по приемке сельхозпродукции: помогать затаривать овощи, картофель, зерно, то есть внести свой вклад в дело нарождающейся коллективизации, а заодно присматривать за банком.
— Как это заодно? — не понял Мотя.
— Очень просто, — зашептал Путятин, косясь на дверь. — К нам поступило сообщение по секретным каналам, что Ковенчук хочет совершить моментально новое ограбление и произойдет это в ближайшие дни. Где, в каком населенном пункте — неизвестно, тут можно лишь гадать. Вот мы во все города и засылаем наших людей. Скажу откровенно, Мотя, Серовск не входит в число предполагаемых для нападения городов. Уктус, где он взял банк, на юге. До Серовска, который на севере, почти шестьсот километров. Дороги сам знаешь какие, да и ехать они сейчас побоятся, проверок много. Поэтому посылаем тебя с напарником для страховки.
— А кто напарник? — спросил Мотя.
— Павел Волков. Из Краснокаменского райотдела, отличный шофер, каких мало. Будет он только завтра. Смотри, не расслабляйся, всякое может случиться, глаз с банка не спускайте. На этот раз мы обязаны их взять…
— А если сообщение — липа? — спросил Мотя.
— Может быть, и так, — вздохнул Путятин. — Но работа у нас такая…
Путятин замолчал, схватился по привычке за папиросы, но, взглянув на дверь, пододвинул их Моте.
— Лучше ты закури, а я у тебя дерну, — прошептал он. — Ну, чего нос повесил?.. Опять обиделся, что не в пекло посылаем?..
Мотя вздохнул. Конечно, он обиделся на Путятина, да на его месте любой бы обиделся. Тут ночей не спишь, ворочаешься, думаешь, как подсобить родной стране в плане очищения от всякой кулацкой сволочи и других непролетарских элементов, а тебя засовывают в какую-то дыру да еще говорят: ну ты тут посиди, мы бандитов возьмем, и ты вернешься.
— Иван Петрович сам отбирал людей, — прервал молчание Путятин. — Он как увидел, что ты три месяца всего работаешь, так сразу же твою кандидатуру отмёл: мол, хороший боец Матвей Левушкин, спору нет, но рано посылать его на такое тяжелое дело. Так что о тебе же, дурак, заботимся. Ежели тебя бандиты хлопнут, меня тот же товарищ Масленников с капустой съест: как это, скажет, вы новичка под такое дело подвели?! А?! И полетела моя голова вместе с головой Ивана Петровича. Кумекаешь, что говорю?..
— Зачем же обидные слова говорить, что с меня, мол, и козы хватит?!
Мотя обиженно нахмурился.
— Как это?! Я таких слов не говорил! — заявил Путятин. — Я сказал, что товарищ Левушкин пусть занимается пока пропажей козы, то есть козлиным делом, а чтобы вот так, мол, с тебя и козы пока хватит, я такого не говорил! Это Сивков тебе сообщил?..
Мотя кивнул.
— Ну держись у меня теперь Сивков! Я ему покажу, как слова начальника извращать!.. Вот толстая рожа!..
Путятин ещё долго возмущался Сивковым, но больше для Моти, Левушкин это почувствовал. Ещё Путятин сообщил, что, по мнению Ивана Петровича, бандитов кто-то наводит из центра, а значит, надо быть начеку и держать язык за зубами. В милицию к начотделу Семенцову Левушкин появляться не должен, а связь с ним будет держать через связного Машкевича, который живет в соседнем со вдовой доме. Вдову зовут Ольга Алексеевна, Машкевича — Тихон, а Семенцова — Николай Иваныч.
— А к Анфисе ты присмотрись, — вдруг строго сказал Путятин. — Она, конечно, не сахар, но не за Сивкова же её выдавать?! — сердито проговорил Семен Иваныч. — Я его в случае чего под домашний арест посажу за искажение моих слов. Ну это уж после Серовска. Ты меня слушаешь?
В Серовск Мотя Левушкин прибыл на полуторке уже к вечеру. Его напарник оказался неразговорчивым, и Моте, которому не терпелось обсудить детали операции, пришлось поначалу говорить словно с самим собой, а потом и вовсе замолчать. К тому же машину трясло, а на ухабах много не наговоришь. Павел крепко сжимал в руках руль, и Мотя, улыбнувшись, даже сказал ему:
— Расслабься, а то устанешь быстро!..
Павел лишь усмехнулся в ответ.
Вечером, накануне отъезда, Мотя зашел попрощаться к Таисье Федотовне, прошелся с ней по площади. Морковина сияла. Она держала его под руку, рассказывая о том, как продвигается исследование Северной Земли, о том, что обследовано уже 70 процентов всей территории и обнаружены большие запасы золота, олова и меди. Замечательный исследователь Арктики товарищ Урванцев, неожиданно заболевший, выздоровел и теперь продолжит свои изыскания. Тася рассказывала о том, что исследователи убили по дороге пять медведей, что едят они исключительно сухой рис и шоколад и что она написала заявление с просьбой включить её, Таисью Морковину, в одну из арктических экспедиций, если туда потребуются женщины. «Конечно, это в том случае, если какие-нибудь другие исключительные обстоятельства не изменят в корне мою жизнь», — добавила она и покраснела, замолчав на некоторое время, точно ожидая со стороны Моти этих исключительных обстоятельств. Но Мотя тоже молчал, силясь вспомнить хоть что-нибудь интересное, но, как назло, на память приходил один Сивков да ещё Анфиса.
— Дирижабль «Цеппелин» полетел в Арктику, слышала? — наконец вспомнил он и облегченно вздохнул.
— Да, он прилетел из Каира сначала в Берлин, а потом в свой Фридрихсгафен, а уж оттуда вылетел в Арктику. Я слежу за его полетами, — грустно проговорила Тася. — Но это было третьего августа, а теперь он прибыл уже в Пернамбуко…
— Где это? — удивился Мотя.
— Пернамбуко — это город в Бразилии… — Тася вздохнула. — У тебя плохо с географией, и ты слабо прорабатываешь газеты. Вот кто сейчас первый заместитель товарища Менжинского?
Мотя помнил, что в «Правде» печатали Указ Президиума ЦИКа о новых назначениях в ОГПУ, но фамилии он не знал.
— Первым заместителем назначен Акулов Иван Алексеевич, он был раньше замнаркома рабоче-крестьянской инспекции.
— Ну ты даешь! — невольно поразился Мотя. — Как ты всё это запоминаешь?!
— Я, Мотенька, секретарь райкома комсомола, боевой вождь молодых революционеров страны, я должна знать всё и назубок, без запинки, рассказывать последние новости, а также уметь дать четкую классовую оценку каждому факту!.. — Она улыбнулась и вдруг грустно взглянула на него. — Поэтому вечером перед сном заучиваю всё наизусть. Как стихи…
Они сидели на лавочке в сквере. Вечер накатывал теплый, тихий, как воспоминание.
— Это трудно, Мотенька, ты не представляешь себе, как трудно, особенно женщине, на такой ответственной работе, когда на тебя постоянно смотрят как на женщину. Даже высшие партийные товарищи разговаривают с тобой и смотрят на тебя как на женщину, думая: а с кем она вечером, там, у себя в комнате?.. Неужели одна?.. А когда спрашивают и убеждаются, что одна, то смотрят с сочувствием, как на больную, словно я ничего этого и почувствовать не могу! А я, Мотенька, всё чувствую, ещё как умею всё чувствовать, ещё даже сильнее и глубже, чем некоторые, потому что я храню всю силу моих чувств и всю чистоту своей души только для одного человека, которому я стану не только другом и верным товарищем, но еще и беспредельно верной женой, самой верной спутницей жизни. Вот такая во мне сила, мой милый, что я готова всю жизнь перевернуть, всех врагов победить ради счастья с этим человеком, и не будет преград мне ни в море, ни на суше!