Страница 86 из 93
– Послушайте, незачем напрашиваться на неприятность. Все мы делаем одно дело. Это крайне важно, мистер Питерсон. Ваша поездка согласована и подготовлена. Если вы не доверяете нам, поверьте доктору Рошлеру. – Говоря это, Джексон ободряюще улыбался.
– Пошли, Джордж, – сказал Уитни, – мне в высшей степени безразлично, верит он тебе или нет. Поедет как миленький! – Он схватил Питерсона за рукав, и в этом был его просчет.
Питерсон стиснул руку Уитни своей огромной лапой.
– Мистер Джексон, вы дорожите жизнью этого идиота?
Глаза Уитни расширились, кровь начала отливать от лица.
– Конечно, дорожу, – ответил Джексон. – Пожалуй, мы производим неважное впечатление, не так ли? Прошу вас, мистер Питерсон, следуйте с нами в Вашингтон и, пожалуйста, постарайтесь не покалечить мистера Уитни.
– В таком случае скажите, кто вы, мистер Джексон.
– К сожалению, не могу. На этот счет у меня совершенно точные указания. В Вашингтоне вам все объяснят.
– Что будет с Купером?
– Он полетит в Миннеаполис один. Через неделю вы встретитесь с ним. Слово чести.
Только после этого Питерсон выпустил руку Уитни. Тот прислонился к косяку двери, вытер выступивший на лбу пот. Питерсон разразился громким добродушным смехом:
– С ума сойти! Слово чести! Хорошо, хорошо, Джексон, будь по-вашему…
– Ну тогда пошли. – Он открыл дверь.
Питерсон положил руку мне на плечо:
– Как вернусь, позвоню. И помните: все будет хорошо.
Они ушли. Я смотрел им вслед. До отправления моего самолета оставался еще целый час. Я пошел выпил кофе, побродил по залу, разглядывая чучела животных и всякую дребедень, которую обычно родители привозят детям в доказательство того, что они побывали в Нью-Йорке. Но у меня не было детей, а в Нью-Йорке я не задержался.
Когда я прилетел в Миннеаполис, было уже поздно. Людей в зале оказалось мало, и в полупустом помещении гулко звучали их шаги. Я подумал, что надо взять такси, и тут услышал свою фамилию.
– Мистер Джон Купер, пассажир Джон Купер, вас просят подойти к справочному бюро авиакомпании «Норсвест эйрлайнз». Джон Купер, вас просят подойти к справочному бюро авиакомпании «Норсвест эйрлайнз»! – объявили по радио.
Усталого вида мужчина в справочном бюро вздел очки с кончика носа на переносицу, принялся шарить под стойкой и выудил оттуда обычный белый канцелярский конверт, на котором толстым черным карандашом печатными буквами была выведена моя фамилия.
Я взял конверт. В одном месте его чувствовалось утолщение. От усталости, от нервного напряжения руки у меня дрожали. В конверте не было никакой записки, только ключи от «линкольна», которые я оставил вместе с машиной в гараже в Куперс-Фолсе, и листок бумаги, на котором было написано: «Ряд 9, место 5». Очевидно, там стояла моя машина. Но ведь о моем приезде никто не знал. Хотя теперь мне было все равно. Пусть все идет к черту! Что-нибудь понять я уже не пытался.
Я получил свою сумку, спустившись на этаж ниже, где почти не было людей. Улица встретила меня сыростью и холодом. Умытые дождем, ярко сияли звезды. С ревом и свистом взмыл вверх реактивный лайнер. Громадный, красно-белый, он без видимого усилия преодолевал высоту. Я вернулся в свою страну, и теперь все будет хорошо. Теперь все пойдет как надо.
Машина была как новенькая: свежевыкрашенная в серебристый цвет, отполированная, без вмятины на боку. Крупные дождевые капли сверкали на ее блестящей поверхности. Все теперь будет замечательно. Я набил трубку, закурил и стал ждать, пока прогреется двигатель.
Меня охватило ощущение полного благополучия, которое, как я хорошо знал, люди испытывают после чрезмерного напряжения. А поскольку я не мог изменить это состояние, то решил: бог с ним, пусть мне будет хорошо. В таком благодушном настроении я выехал со стоянки, неторопливо двинулся по автостраде навстречу огням Миннеаполиса и по знакомым дорогам, пронизывая темень ночи вместе с холодным и сырым весенним ветром, устремился к Куперс-Фолсу. Я ехал не по опасным неведомым дорогам сквозь ночную темень на Лендс-Энде и острове Кэт, не по горам через перевалы мимо Бад-Тольца – я ехал к себе домой.
Но вот передо мной возникли знакомые ворота, я въехал в них и по извилистой подъездной дорожке приблизился к дому. Чувствовал я себя теперь уже не так хорошо. Я вытер перчаткой вспотевший лоб и некоторое время посидел в машине, потом погасил фары, выключил мотор и опустил стекло. Стояла тишина. Я вылез из машины, сделал глубокий вдох. Ярко светила луна, и тени от предметов казались четкими и мрачными. Мой взгляд упал на низкие железные перила вдоль дороги, и в какой-то миг мне послышался ужасающий скрежет и треск, когда снегоход на полном ходу налетел на них своими лыжами… Но было по-прежнему тихо, и когда я повернулся взглянуть на то место, где погиб долговязый, то не увидел ничего.
Говорят, что спокойная, размеренная жизнь по раз и навсегда установленному порядку есть средство борьбы с грозящим безумием. Именно с этой мыслью я проснулся на следующее утро во флигеле. Мне вдруг показалось, что я только вчера приехал из Бостона, чтобы встретиться с Сирилом. Но в следующую минуту я понял: я здесь не в первый раз, а во второй, а Сирила нет и не будет.
Поднявшись с постели, я принял душ, постоял под холодными струями, стуча зубами. Затем какое-то время побыл на кухне, наблюдая из окна, как падает капель с сосулек на карнизе, потом приготовил себе кофе, нашел клубничное варенье и стал есть его прямо из банки.
Лучи солнца блестели на тающем льду озера. Я оделся, вышел во двор, провел рукой по «линкольну». Ранняя весна наполнила воздух сыростью и благоуханием, дышалось легко. Еще могли быть густые снегопады, глубокие снега – так было всегда, однако сегодняшнее тепло радовало, казалось, все оживает, природа пробуждается от зимнего сна. Слой снега на влажной земле становился все тоньше.
Я вернулся в дом, ополоснул чашку, завинтил крышку на банке с вареньем, вымыл ложку и все убрал. Прошел в спальню, застелил кровать покрывалом, убедился, что угли в камине, который я, очевидно, разжег перед тем, как лечь, прогорели. Быть методичным – значит быть в своем уме, и я старался действовать как можно более собранно и размеренно.
Наслаждаясь прекрасным утром, я медленно доехал до города. Здание городского управления лежало в руинах. Снег покрывал их пятнами, точно мох. На дощатом заборе, ограждающем пепелище, раскачивались городские ребятишки. Я оставил «линкольн» на стоянке и поднялся в приемную доктора Брэдли.
Доктор стоял, склонившись над журналом записи на прием. Когда я вошел, он поднял голову и взглянул на меня поверх очков.
– О Джон! – воскликнул он и выпрямился, высокий, сутулый, в дорогом синем костюме. – Какой сюрприз! Когда ты приехал? – Он явно был рад меня видеть.
– Вчера вечером, – ответил я.
– Олаф с тобой? – Доктор жестом пригласил меня в свой кабинет и вошел следом, оставив дверь в приемную открытой.
– Да нет, – сказал я. – У него оказались дела в Вашингтоне.
– В Вашингтоне, – произнес Брэдли, глубокомысленно кивая. – Последнее время этих ребят из Вашингтона что-то не видать, а до того их была тут целая орава. Из ФБР, из контрразведки… Упаси нас бог и помилуй. А знаешь, потом они уехали, жизнь вошла в свою колею. Только черные развалины напоминали о случившемся. Снова стало спокойно и тихо, точно беса изгнали заклинаниями. – Он опять улыбнулся. – Но ты лучше скажи, как твоя бедная головушка? Мучили головные боли?
Я успокоил его на этот счет, но, когда он спросил, чем мы с Питерсоном занимались все это время, я не знал, что ответить, и неопределенно сказал:
– Метались по Европе, только все зря.
– Узнали, кто убил Сирила?
Я отрицательно покачал головой, обдумывая ответ.
Как рассказать ему о «Шпинне», о гигантских подводных лодках, о человеке Айвора Стейнза, о таких людях, как Брендель, мой дед? И как бы реагировал Брэдли, сообщи я ему о своем отце? Все тесно переплеталось, как нить гигантского, поминутно дергающегося паука. Паутина тянулась бесконечная, а описать бесконечность всегда было делом нелегким.