Страница 94 из 120
— Вы, — окликнул он Первача, — прямо из Заводного?
Сегодня?
— Вчера к ночи приехал… Иван Захарыч и сам хотел быть, да его что-то задержало. стр.390
— Отчего же вы вчера же не доставили мне письма? — раздраженно спросил Зверев.
— Слишком поздно было, Петр Аполлосович. Не хотел вас беспокоить.
— Напрасно.
— А что такое? — спросил Теркин, подходя к кушетке.
Взглядом Зверев показал ему, что не хочет говорить при
Перваче.
— Такая гадость!.. Не могу двинуться.
— Что-нибудь экстренное? Послать депешу? Я к вашим услугам, — вмешался Первач.
— Не беспокойтесь.
— Не хочу быть лишним… Я свою миссию исполнил.
Обращаясь к Теркину, Первач досказал:
— Павел Иларионыч будет ждать вас до часу дня… Имею честь кланяться.
Он пожал руку им обоим и с легким скрипом своих щеголеватых ботинок вышел.
— Вася! — возбужденно окликнул Зверев и задвигался на кушетке. — Иван Захарыч Черносошный… просит переговорить с тобою… о продаже его леса и усадьбы с парком… Он мне близкий человек… жалеет меня. Я с тобой хитрить не стану… Ежели продажа состоится, а ему она нужна, он готов поделиться со мною.
— Комиссию предлагает? Куртаж?
— Я не купчишка! Куртажу я не возьму!..
— Не возьмешь? — протянул Теркин и рассмеялся в нос, что у него выходило резко и чего он сам в себе не любил.
— Не смей надо мной издеваться, Васька! — вдруг закричал Зверев, весь пылающий. — Человек всю душу перед тобой вылил… А ты вон как!.. Кровь-то сказалась!..
Недаром, должно быть…
Губы Зверева стали брызгать слюной. Позорящее слово, какое бросали Теркину в гимназии, могло прозвучать.
— Что недаром? — строго перебил Теркин и пододвинулся вплоть к кушетке. — Слушай, Петька! В твоем положении нечего фордыбачить и барские окрики давать. Я — подкидыш, незаконный сын какой-нибудь солдатки или раскольничьей девки — ты ведь этим желал меня унизить? Мне, стало, и Бог простит, коли стр.391 я всякими правдами и неправдами кубышку себе здоровую сколочу… Однако, брат, с совестью я хочу в ладах быть: от нее никуда не уйдешь. Ты мне сейчас исповедовался?.. В двух растратах повинился? Я не просил тебя; твоя добрая воля была. Изволь, и я тебе кое в чем повинюсь.
— Не надо мне! Не интересуюсь!..
— Нет, выслушай! — Теркин присел на край кушетки. — И я два года тому назад раздобылся деньгами, которые и совсем мог себе присвоить без отдачи, зная, что эти деньги, по закону и по совести, не принадлежат тому, кто мне их ссудил. Вот и все… Выдал я на них документ. Как это по-вашему, по-нынешнему, выходит?
Дело, кажись, самое чистое. А оно меня стало так мозжить, что я без надобности повинился в нем, не совладав с совестью… Очистил себя, раньше срока отдал эти деньги. И вот до сих пор меня нет-нет, да и всколыхнет, как подумаю, что этот самый заем дал мне ход; от него я в два года стал коли не миллионщиком, каким ты меня считаешь, так человеком в больших делах.
— Поэтому ты и рад, что можешь меня, человека благородного, придавить бревном? — взвизгнул Зверев.
— Не мели вздору! — глухо оборвал его Теркин. Из-за чего я тебя стану спасать?.. Чтобы ты в третий раз растрату произвел?.. Будь у меня сейчас свободных сорок тысяч — я бы тебе копейки не дал, слышишь: копейки! Вы все бесстыдно изворовались, и товарищество на вере у вас завелось для укрывательства приятельских хищений!.. Честно, мол, благородно!.. Вместо того чтобы тебя прокурору выдать, за тебя вносят! Из каких денег? Из банковских!.. У разночинца взять? Ха-ха!
Смех Теркина оборвался. Он встал и заходил по комнате.
— Что вы из своих угодий делаете? Из-за вашего беспутства целый край обнищает, ни воды в Волге, ни лесу по ее берегам не будет через пять или десять лет…
— Скажите, пожалуйста! — взвизгнул опять Зверев. — Он,
Василий Теркин, — спаситель отечества своего!.. Не смеешь ты это говорить!.. Не хочу я тебя слушать!.. Всякий кулак, скупщик дворянское имение за бесценок прикарманит и хвалится, что он подвиг совершил!.. Не испугался я тебя… Можешь донос на стр.392 меня настрочить… Сейчас же!.. И я захотел в нынешнем разночинце благородных чувств! Пускай меня судят…
Свой брат будет судить!.. Не дамся я живой!.. Лучше пулю пущу в лоб…
— Как благородный человек!.. Да и на это вряд ли пойдешь!.. Я тебя знаю. Храбрости не хватит!
Теркин сдержал себя. Он взялся за шляпу и стал посредине кабинета.
— Я — твой гость в настоящую минуту, Петр Аполлосович. И тебе, как благовоспитанному представителю высшего круга людей, не полагалось бы так вести себя с гостем. Следовало бы тебя за это проучить. Да считаться с тобой мне не пристало. Если бы ты сам не признался в твоих операциях с чужим сундуком, я бы не стал молчать о них. Месяц-другой пройдет — и все грамотные узнают из газет, как вы здесь промеж себя хозяйничали… Я еще никогда лежачего не бил. И ни перед кем не кичился своей честностью… Но будь ты мой брат родной — я бы тебя спасать не подумал. Прощенья просим, ваше высокородие!.. Застрелиться всегда успеете. Вас целая компания будет, — в острог угодите, так, по крайности, не скучно… Повинтить еще и там можете!..
Что-то ему крикнул вслед Зверев, но он не слыхал.
Только на улице Теркин одумался и тут же выбранил самого себя.
XIV
Он так быстро пошел к своей квартире, что попал совсем не в тот переулок, прежде чем выйти на площадь, где стоял собор. Сцена с этим «Петькой» еще не улеглась в нем. Вышло что-то некрасивое, мальчишеское, полное грубого и малодушного задора перед человеком, который «как-никак», а доверился ему, признался в грехах.
Ну, он не хотел его «спасти», поддержать бывшего товарища, но все это можно было сделать иначе…
"По-джентльменски? — спросил он себя — и тотчас же ответил: — Впрочем, я не джентльмен, а разночинец, и не желаю оправдываться". Теркин перебрал в памяти обе половины их разговора, до и после прихода таксатора. С первых слов начали они «шпынять» друг друга. «Петька» оказался таким же стр.393
"гунявцем", каким обещал сделаться больше десяти лет назад. Не обрадуйся он приезду «миллионщика» Теркина — он бы не послал за ним экипажа; пожалуй, не принял бы. Да и как он его встретил? В возгласе: "скажите, пожалуйста!" — звучало нахальство барчука. "Скажите, мол, пожалуйста, Васька Теркин, мужицкий подкидыш — и в миллионных делах! Надо ему дать почувствовать, кто он и кто я!" И это за десять минут перед тем, как, чуть не на коленях, молил о спасении, признавался в двойном воровстве!.. Где же тут смысл? Где хоть крупица достоинства?.. Не будь «Петька» таким гунявцем — и все бы иначе обошлось!
"То есть как же иначе? — опять спросил он себя и уже не так быстро ответил: — Будь у него совсем свободных сорок тысяч в бумажнике… разве он отдал бы их Звереву?"
"Нет!" — решил он, чувствуя, что не одно личное раздражение продолжает говорить в нем, а что-то иное. Обошелся бы мягче, но не дал бы. В нем вскипело годами накопившееся презрение к беспутству всех этих господ, к их наследственной неумелости, к хапанью всего, что плохо лежит, — и все это только затем, чтобы просаживать воровские деньги черт знает на что. Никого из них он не спасет. Скорее поможет какому-нибудь завзятому плуту, способному что-нибудь сделать для края.
И никакой жалости ни к кому из них он не имеет и не желает иметь. Они все здесь проворовались или прожились, и надо их обдирать елико возможно. Вот сейчас будет завтрак с этим Низовьевым. Кто он может быть? Такая же дрянь, как и Петька, пожалуй, еще противнее: старый, гунявый, парижский прелюбодей; на бульварах растряс все, что было в его душонке менее пакостного, настоящий изменник своему отечеству, потому что бесстыдно проживает родовые угодья — и какие! — с французскими кокотками. Таких да еще жалеть!
У ворот квартиры, на завалинке, сидел Чурилин и вскочил, завидев Теркина.
— За вами послали лошадь, Василий Иваныч, доложил он, снимая шапку.