Страница 40 из 74
До него не сразу дошло, что он сделал. А когда понял, хмель сразу улетучился. Бежать, бежать... В панике он выскочил из дому и побежал к калитке.
Но бабу скоро найдут, а его наверняка кто-нибудь видел. И ведь не докажешь, не объяснишь, что вовсе и не хотел, что случайно так получилось! Надо спрятать ее, пришла вдруг в голову спасительная мысль. Оглядевшись, он увидел недалеко, вверх по улице, ветхий забор и явно заброшенный участок. Идеальное место, до весны, по крайней мере, не хватятся. Он крадучись вернулся к желтому дому. Сериал был в самом разгаре, и если кто-либо из соседей и был сейчас дома, то явно сидел у телевизора. Дальше все было просто, он перетащил ее на заброшенный участок, нашел подходящее место под кустом черноплодки. Когда-то здесь вырыли яму, землю брали или посадить что хотели, и сейчас это углубление очень ему пригодилось, - сбросив туда тело, он закидал его опавшей листвой.
С кладбища на нескольких машинах отправились на поминки домой к Елене. Я у нее никогда не была и теперь с любопытством оглядывалась по сторонам. Квартиру в типичном сталинском доме еще до войны получил отец Елены. Огромные, чуть ли не во всю стену окна с мраморными подоконниками, высокие потолки с лепниной, и прочее и прочее. Привыкшая в общем-то к строгой геометричности панельных домов (да и новых кирпичных, если уж на то пошло), я поражалась забытой прелести всех этих невесть как образовавшихся закутков, выступов, ниш. По коридору можно было запросто гонять на велосипеде - только пожелай. Но... в этой огромной квартире места для Татьяны Георгиевны в последнее время как-то не находилось.
В большой проходной комнате заканчивали накрывать на стол. Тут-то и жил в последнее время тетя Таня, хотя раньше это была гостиная-столовая, где никто и никогда не ночевал - не предназначена была комната для ночевок. Проходная она и есть проходная, да еще с двумя двустворчатыми дверьми: одна - в коридор, другая - в спальню. То есть в бывшую спальню, а теперь - комнату Елены и ее мужа. Где-то в недрах квартиры таилась третья комната - изолированная, но вплотную примыкавшая к ванной, куда в свое время вела еще одна дверь - ныне заделанная. Словом, классический образчик сталинской архитектуры "для избранных": спальня с примыкающей к ней ванной, гостиная и смежный с ней кабинет хозяина. Идеально для семьи из двух человек, но если домочадцев числом поболее - довольно-таки бестолково.
К тому же квартира безнадежно постарела. Обои не менялись, наверное, лет двадцать, когда-то белоснежные потолки совершенно неопределенного цвета, плитка в ванной сохранилась только местами, а в туалете ее и вовсе никогда не было. Стены в кухне просто-таки умоляли о перекраске, двери и оконные рамы облупились до неприличия, а о паркете лучше просто помолчать, потому что назвать это паркетом мог только человек, наделенный исключительно богатым воображением. Ясно было, что хозяина, как такового, в доме не было, потому что обыкновенный косметический ремонт мог сотворить с помещением просто чудеса. Но его никто, судя по всему, делать не собирался.
Я, может, и не обратила бы на это особого внимания, но уж слишком резок был контраст между ухоженной, прямо-таки вылизанной дачей тети Тани и этой запущенной квартирой. И все-таки... Квартира лично мне, как ни странно, понравилась куда больше дачи. Обожаю эту старомосковскую эклектику, когда мирно соседствуют самые, казалось бы, несовместимые вещи: чудом сохранившиеся предметы резной мебели - еще из приданого Татьяны Георгиевны, классические образчики конца тридцатых годов, убогие прямые линии древесностружечной стенки - гордости каждой уважающей себя семьи семидесятых - восьмидесятых годов, - и сугубо современные предметы, типа тумбы под видеоаппаратуру. Любой дизайнер легко мог в этой квартире получить обширный инфаркт - от ужаса. Мне же, дилетантке, нравилось.
Тут я заметила, что не одинока в своем изучении апартаментов Елены. Павел тоже озирался по сторонам с выражением, не вполне мне понятным, и Даже время от времени брал в руки ту или иную вещь: шкатулку, статуэтку. У него был вид человека, попавшего в помещение, когда-то ему приснившееся. Я не успела толком удивиться, как к нам подошла Елена:
- Вспоминаешь, Павлик?
- Как странно, здесь за все эти годы почти ничего не изменилось.
- Обои переклеили лет пятнадцать назад. Но - того же цвета. Ты же знаешь мамин консерватизм.
Елена всхлипнула, и Павел обнял ее за плечи. Сейчас они выглядели как брат и сестра, объединенные общим горем, причем, судя по всему, испытывали схожие чувства. Да, время лечит, что верно, то верно.
- Какое счастье, что сейчас ты оказался рядом, - шепнула Елена. - Что бы я без тебя делала? Еще и Максима нет...
Я про себя отметила, что о своем драгоценном муже Елена не обронила ни слова.
- Аленушка, а можно мне посмотреть комнату Максима? - робко спросил Павел.
Робость - это было что-то новенькое в его репертуаре. Наш "железный Павел" удивлял меня все больше и больше.
- Конечно. Пойдем, я тебе покажу. Только... о сыне тебе эта комната ничего не скажет. Там теперь царство этой красотки... Марианны.
Елена отворила дверь в маленькую комнату, Павел остановился на пороге, а я заглянула через его плечо. Н-да... Больше всего это напоминало, по меткому выражению одного из классиков советской литературы, "штаб уездного комиссара после веселого налета махновской банды". Некий диссонанс вносили только яркие плакаты с обнаженными красотками на стенах, а так - один к одному. Я бы сказала - бардак, но это не совсем прилично.
Н-да, в такой обстановке вряд ли уместно гово-. рить о семейном счастье: все та же коммуналка и никаких перспектив. И в эту квартиру еще надо было прописывать красотку Марианну? Слепому ежику понятно, что она, разведясь с Максимом, мгновенно оттяпала бы себе единственную изолированную комнату в частную собственность (теперь ведь это, кажется, разрешено: приватизировать комнаты без согласия соседей) и выставила бы трех бывших родственничков в две смежные комнатушки. Не исключено, что она еще вернется и доведет начатое до конца. Надо бы предупредить Елену, чтобы не поддавалась на эту авантюру.
Своими соображениями я поделилась с Галкой, пока мы хлопотали на кухне, доделывая какие-то мелочи. Елену мы заставили пойти в спальню и прилечь хотя бы на полчаса: вид у нее был ужасный, казалось, она держится на ногах только невероятным усилием воли.
- Предупредить, конечно, надо, - согласилась Галка, - только не сейчас. Не время. Да и не воспримет она ничего. Хотя...
- Что - хотя?
- Она же безумно любит своего сыночка. Как он скажет - так и будет, с детских лет он ни в чем и никогда отказа не знал. Пожелает - она в эту квартиру кобру пропишет вместе с крокодилом.
- Но это же безумие! - возмутилась я.
- Безумие, - согласилась Галка. - Но его следует учитывать. Единственный, кто может хоть как-то повлиять на процесс, - это таинственный Санечка, черт бы его побрал, прости меня. Господи. В такой день бросить жену! В голове не укладывается!
- Как он может повлиять? Перестань чертыхаться и объясни внятно.
- Она его любит. Не так, как Максима, конечно, но тоже до сумасшествия. И если он выскажется против...
- У нее случится раздвоение личности, и она сойдет с ума, - мрачно спрогнозировала я. - Веселенькая перспектива.
Сказала - и мысленно обругала себя. Бестактная идиотка! Говорить с Галкой о том, что дети - это головная боль, обуза или хотя бы просто источник неприятностей, категорически противопоказано. Хотя она вроде бы и смирилась с тем, что детей у них с Тарасовым не будет, тема эта для нее исключительно болезненная. Обычно я ее и не касаюсь, но сегодня забылась...
Как и следовало ожидать, Галка тут же замолчала, замкнулась, и последние приготовления прошли в полной тишине. Просить прощения тоже было бесполезно: отойдет сама и забудет о моей глупости. Положение спасло появление на кухне Павла и Андрея, которые сообщили, что стол готов, можно садиться, больше ждать некого.