Бриг 'Три лилии'

Наконец-то! Впереди показался длинный сарай. Туа-Туа пробилась сквозь крапиву к двери и замерла, положив руку на щеколду. Сердце отчаянно колотилось. Но незнакомец не показывался.

Слегка обескураженная, она сунула в рот ветчину и спустилась по тропе к постоялому двору. Свет горел только в каморке Петруса Миккельсона. Глотая слезы, Туа-Туа прижала нос к стеклу.

Петрус Миккельсон сидел возле стола и устанавливал мачту на деревянном кораблике длиной чуть побольше аршина. Рядом лежала на столе бечевка для такелажа. Лицо у него было совсем старое и печальное, когда он наклонился и стал писать кисточкой название на корме: "Три лилии ".

Глава шестнадцатая

ЗЕЛЕНАЯ ЛЕНТА

В то время как Туа-Туа тихонько кралась к двери, Миккель крепко спал на своей кровати в кухне.

Ему снилось, что он стоит у руля на бриге "Три лилии" и приводит корабль к ветру, а правая нога так и ноет от напряжения.

"Сильней приводи, не то плыть тебе к берегу на обломке!" - услышал он окрик Скотта.

Нет же, это голос Енсе-Цыгана. От страха у Миккеля поползли мурашки по спине. Тали * бомкливера ** лопнули и стучали, словно копыто о камень.

"Еще лево на борт!" - рявкнул Скотт-Цыган.

Миккель изо всех сил налег на штурвал, но не мог упереться как следует: правый башмак все время скользил по палубе. Внезапно штурвал вырвался из рук; одновременно на корабль накатил огромный вал.

"Ну, пропал!" - подумал Миккель и побежал очертя голову по мокрой палубе.

"Говорили тебе, сиди на берегу, - прозвучал печальный голос бабушки Тювесон. - От моря одно горе..."

Она не сказала "для Хромых Зайцев, вроде тебя", но, конечно, имела это в виду.

* Тали - приспособление из троса и блоков; с талями легче поднимать груз.

** Бомкливер - косой парус.

Миккель проснулся весь в поту. Тали продолжали греметь над самым ухом.

"Ты что, дурень, не слышишь? Это же дверь стучит, - успокоил он себя; перед глазами все еще стояло лицо злосчастного Цыгана. - Забыли запереть, вот и все".

В кухне был собачий холод, и Миккель, прежде чем выйти в прихожую, закутался в бабушкин платок. Задвижка была на месте. Зато ручка так и прыгала вверхвниз.

Дрожащей рукой Миккель сдернул с вешалки бабушкину меховую шапку: стыдно, коли у храброго мужчины волосы дыбом стоят!

Потом он схватил Плотникове ружье - оно висело незаряженное возле двери - и пробасил, подражая голосу Грилле:

- Кто бы ты ни был, на тебя свинца хватит!

Туа-Туа - это она дергала ручку - подпрыгнула от испуга и порхнула через двор, будто сухой лист.

Миккель осторожно приоткрыл дверь и впустил в прихожую тусклый лунный луч. На крыльце никого... Во дворе - тоже.

Поди разгляди рыжеволосую девчонку, которая притаилась за кустом у сарая и стучит зубами от страха! Или поди угадай, что приизрак в меховой шапке и вязаном платке не кто иной, как Миккель Миккельсон!

Миккель прошел вдоль стены и завернул за угол. Ноги дрожали, палец лежал на курке.

"Теперь или никогда", - решила Туа-Туа и метнулась через двор в прихожую. Дверь захлопнулась, щеколда закрылась сама.

Услышав стук, Миккель бегом вернулся к крыльцу.

- Открывай! - закричал он плотниковым голосом и ударил прикладом в дверь, так что искры полетели.

Бедная Туа-Туа услышала шаги на кухне. Оставалось одно спасение: лестница! Дрожащие пальцы заскользили вверх по перилам. Слава богу: чердачная дверь открыта! Правда, на чердаке тоже было темно, но в окошко, обращенное к Бранте Клеву, проник серебристый луч. Точно сама луна шептала ей с неба: "Не бойся, Доротея Эсберг, я посвечу тебе".

- Спасибо, - прошептала Туа-Туа и спряталась за бабушкиным сундуком.

Внизу, в прихожей, скрипнула дверь, и на крыльцо вышел с кисточкой в руке Петрус Миккельсон:

- Ты что тут делаешь среди ночи, Миккель?

Миккельсон-старший смотрел на ружье, Миккель Миккельсон-младший - на кисточку. У обоих был смущенный вид.

- Мне почудилось, что Белая Чайка пришла, - объяснил Миккель. - А пока проверял, дверь захлопнулась. Должно быть, ветер.

Петрус Миккельсон не стал больше спрашивать, только похлопал его по плечу:

- Мы уже искали вместе однажды. И на этот раз вместе поищем. Хотел бы я видеть того конокрада, который устоит против двух Миккельсонов.

Он нагнулся и поднял с пола что-то зеленое.

- Будь она пошире, вышел бы вымпел на мачту, - пробормотал он про себя и подал зеленую вещицу Миккелю. - На, положи в бабушкину шкатулку. Спокойной ночи.

Боббе не спал, лизал себе лапу, когда Миккель вернулся на кухню.

- Вот и не верь после этого в привидения, - пробурчал Миккель, пряча в наволочку зеленую ленту. - Спокойной ночи, Боббе, да смотри разбуди меня, коли морские овцы заблеют.

Если бы он знал, что в этот самый миг Туа-Туа, накрывшись рваным парусом, засыпает в слезах в четырех метрах над его головой!..

Глава семнадцатая

КАК БОГАТЕЙ СИНТОР ПРИЩЕМИЛ ПАЛЕЦ

Бабушка Тювесон сидела и вычесывала шерсть, когда во двор въехал верхом богатей Синтор. У Синтора не было заведено стучаться или спрашиваться. Р-раз! - кухонная дверь распахнулась, и бабушка увидела незваного гостя.

- Где вы ее спрятали? - проревел он.

Бабушка прищурилась на него слезящимися глазами.

- Кого? - удивилась она.

Щетина на Синторовом подбородке накалилась.

- Девчонку - кого же еще? Доротею Эсберг! Не придуривайся, старая карга! Пароход отчаливает через полчаса, а ее нет.

Бабушка поджала губы:

- Ищи сам! Сапоги в прихожей оставь - полы только что вымыты.

У Синтора на сапогах налипла глина. Но разуваться ради какого-то сброда!?.

- Миккельсон дома? - рявкнул он.

- Нету его, - ответила бабушка.

Дверь в каморку открылась, и выглянул Миккель.

Одной ногой он сдерживал рычащего Боббе. Синтор покраснел, как бурак.

- Что, шавка еще жива? Смотри, коли не сделаешь до субботы, что я велел!..

- Запри Боббе да сходи с корзинкой на чердак, набери шерсти в сундуке, - попросила бабушка дрожащим голосом.

Миккель почувствовал, как его душит гнев, но послушно взял корзину, запер Боббе в каморке и побежал на чердак.

Он слышал, как Синтор с грохотом снимает сапоги в прихожей и входит в комнатушку Петруса Миккельсона.

- Доротея Эсберг, где ты?.. - донеслось по дымоходу на чердак.

Миккель поднял крышку сундука, подпер ее чурочкой, опустился на колени и стал наполнять корзину.

- Это ты, Миккель? - раздался жалобный голосок.

Миккель испуганно оглянулся. Старый, перемазанный дегтем парус плотника Грилле зашевелился, и показался человек в разодранном черном платье. Нос в саже, в волосах паутина...

- Туа-Туа!.. - пробормотал он.

Губы ее задрожали, она показала на дверь:

- Ой, Миккель, он сюда идет!

Синтор снова натянул сапоги, и теперь топал вверх по лестнице.

- А вот мы чердак проверим! - бурчал он, обращаясь к бабушке Тювесон. - Доротея Эсберг! Пароход отчаливает!

- Пароход? - удивился Миккель. - Но ведь ты...

- Все переменилось. Милый Миккель, не отдавай меня ему! - Туа-Туа прижалась, дрожа, к Миккелю. - Не то мне никогда больше... никогда не видать ни тебя, ни Бранте Клева...

Сапоги грохотали уже возле двери плотника. Плетка стегала по стенам, точно Синтор везде искал тайники.

- Сундук... - шепнул Миккель. - Лезь в шерсть, живо!

Этот сундук когда-то служил холодильником, тогда в нем лежал лед. Он был высокий, больше метра, и наполнен шерстью только наполовину. Миккель подсадил Туа-Туа сзади, и черный подол исчез под грязной шерстью.

Дверь распахнулась - на пороге стоял Синтор. Он молчал, только подозрительно таращил глаза на Миккеля. Потом приступил к поискам. Приподнял парус и вымазался дегтем. Перерыл все тряпки в американском сундуке. Перебрал, громко чихая, засыпанную нафталином зимнюю одежду Миккельсонов, которая висела на палке под крышей.