Бриг 'Три лилии'

И остановился, наконец, за спиной Миккеля, который силился закрыть шерстью пару упрямо торчавших наружу черных чулок.

- Скоро кончишь копаться?! - заорал Синтор.

- Завтра в это время! - отрезал Миккель.

С такими, как Синтор, добром говорить бесполезно.

Синтор промолчал, но рука его качнулась, словно рея, и Миккель стукнулся о дымоход, так что кирпич треснул.

Но правой ногой он успел ударить по чурочке, подпиравшей крышку сундука.

Ба-бах-х! Крышка захлопнулась - прямо Синтору по пальцам.

- Ты что, убить меня задумал, крысенок подлый?! - взвыл Синтор и шагнул к Миккелю.

Вдруг снизу донесся возбужденный лай. Боббе вырвался на свободу.

- Боббе!.. Ай да Боббе, в окно выскочил! - воскликнул Миккель и дернул вешалку.

Бабушкины теплые юбки полетели вниз в облаке пыли и нафталина.

- Сюда, Боббе, на помощь!..

К собачьему лаю примешалось испуганное ржание Черной Розы.

- Разрази меня гром, эта дрянь на лошадь напала!.. простонал Синтор.

Он сдернул с головы юбку и выскочил в дверь.

А Миккель уже стоял на коленях и дрожащими пальцами поднимал крышку:

- Как ты там, Туа-Туа? Пришлось закрыть, понимаешь?.. По башке не попало?

Из шерсти вынырнул рыжий вихор.

- Нет, все в порядке, Миккель, - сообщила Туа-Туа отдуваясь. - А вдруг бы он!.. - Она до боли стиснула руку Миккеля. - Как думаешь - не вернется? Не догадался?..

Они прильнули к окошку. Богатей Синтор взгромоздился на Черную Розу. Боббе с лаем прыгал вокруг них.

- К тому времени пароход уйдет, - ответил Миккель. Еда есть?

Туа-Туа пристыженно покачала головой.

- Я все ночью съела, когда...

- Ничего. Я добуду немного. Расскажешь, когда вернусь.

Уже в дверях он вспомнил про ленту, обернулся, достал ее изза пазухи и поднес к свету.

- Если ты повесишь ее на клотик *, я залезу и достану даже с самой высокой мачты, - сказал он глухо.

Туа-Туа улыбнулась сквозь слезы. И он почувствовал, что заячья лапа становится все меньше и меньше - ну совсем, как обычная нога.

Глава восемнадцатая

ЖАРЕНАЯ СЕЛЬДЬ В КОЖАНОМ МЕШОЧКЕ

Бабушка то и дело выбегала в прихожую.

- И что тебе опять понадобилось на чердаке, Миккель?..

Миккель с оттопыривающимися карманами оборачивался на лестничной площадке.

- Салазки делаю, - улыбался он.

- Среди лета-то? Ты кому голову морочишь, бездельник?

Но Миккель уже исчез, а бабушкины ноги не могли поспеть за ним.

А как он ел!

- С каких это пор ты так полюбил жареную селедку да картофель в мундире, Миккель Миккельсон?

- Сегодня с утра, с восьми часов, - отвечал он, торопливо жуя.

Но Миккель больше жевал впустую. Сельдь и все остальное попадало в кожаный мешочек, привязанный к

* Клотик - деревянный кружок на конце мачты.

ножке стола. Потом мешочек оказывался под рубахой.

И Миккель исчезал на чердаке.

Туа-Туа сидела под парусом и стучала зубами.

- Всякий раз, как заскрипит лестница, мне кажется Синтор идет, - жаловалась она.

- Брось, пароход ушел, а в ночь на субботу и мы в путь отправимся, - утешал ее Миккель и выкладывал сельдь на заднюю корку своего дневника.

Того самого дневника, в который он записывал все происшествия, с тех пор как совсем еще маленьким мальчиком сидел на Бранте Клеве и ждал отца. Теперь осталась только одна незаполненная страница, да и то на ней было написано вверху: Разработка планов и накопление запасов для побега из Лъюнги. 1897 год.

Туа-Туа уплетала селедку.

- Что-то мои бородавки опять чешутся, Миккель. Плохая примета.

- Суеверие! - фыркнул Миккель. - Я тебе шкурку от сала принесу, все сведешь.

Небо заволокло тучами, на чердаке стало темно.

- Ты... ты бы мне свечу принес, - робко попросила Туа-Туа. - А то как же вечером? У меня был огарок, да я выронила на Бранте Клеве, когда встретила...

- Чтобы Мандюс свет увидел и они забрали тебя, так, что ли? - перебил Миккель.

- А иначе я опять всю ночь спать не буду! - всхлипнула ТуаТуа. - Как закрою глаза - его вижу, открою - опять он перед глазами.

- Кого видишь?

Туа-Туа собралась с духом и рассказала о человеке на пустоши. Миккель слушал с горящими глазами.

- Овца? - прошептал он. - Вор, овцекрад, так я и думал! - Он даже вспотел от волнения. - Вот бы мы его схватили и отвели к Синтору: "Получай, Синтор, своего овцекрада! Может, оставишь теперь в покое чужих собак?" Кто ходит в мятой шляпе с перьями, Туа-Туа?

- Енсе-Цыган. кто же еще?

- Верно - Эбберов конюх. А значит, и Белая Чайка недалеко. Вот бы одним разом двух зайцев! И все бы наладилось! Он взял Туа-Туа за руку. - Осталась бы ты... у нас? Навсегда? То есть мне все равно в море уходить, но когда не к кому возвращаться, то и домой не тянет, вот.

Миккель почувствовал, что лицо его горит, словно в огне. Он уставился на гвоздь в стене, как делают, когда хотят остановить икоту.

- Погоди-ка, Туа-Туа... - пробормотал он и шмыгнул вниз.

Вернулся Миккель с огарком.

- Поставь под парус, обойдется, - сказал он. - Мне идти надо. Бабушка все допытывается, и отец должен вот-вот вернуться.

Они посидели молча возле окошка, глядя, как сгущается сумрак у верфи.

- Через неделю будут спускать на воду, - заговорил Миккель. - Говорят, Скотт уже команду набрал. Пойдут в Санкт-Петербург, за осиной для спичек.

Вдруг он заметил слезы на глазах Туа-Туа.

- Да что это я все о своем! А твою беду забыл...

Он хотел сказать "бедняжка Туа-Туа" или что-нибудь еще того ласковее, но иногда язык точно прилипает к гортани.

- Все наладится, Туа-Туа, - произнес он хрипло.

В прихожей застучали сапоги - пришел Петрус Миккельсон.

- Спокойной ночи, Туа-Туа.

- Спокойной ночи, Миккель.

В дверях он обернулся.

- Будет время, я тоже научусь на органе играть, - сказал Миккель тихо. - "Ютландскую розу" и все такое прочее. Хочешь, Туа-Туа?

Глава девятнадцатая

ОГОНЬ

У Туа-Туа не было часов, но она и без того видела, как наползает ночь.

На сколько хватит такого огарочка?

Сначала она прочла все псалмы, какие помнила. Потом все песни и припевки - все, что знала наизусть. Когда совсем стемнело, оставался только "Отче наш". Она медленно прочла его семь раз кряду, потом зажгла свечу, ' стараясь не думать о Синторе и о "шляпе".

Затем Туа-Туа свернулась клубочком на шерсти, которую набросал под парусом Миккель, и пробормотала: - Аминь! Доброй ночи, Доротея Эсберг, Льюнга, Бухюслен, Швеция, Мир.

Но закрыть глаза никак не решалась.

Она снова прочитала "Отче наш", потом посчитала до тысячи по-датски - так медленнее.

Веки становились все тяжелее и тяжелее, свеча - все больше и больше. Вот у свечи выросли длинные руки, и она пустилась в пляс, стегая по стенам желтой плеткой. Плетка вытягивалась, извивалась...

Туа-Туа быстро села. Окно! Это из него падал странный свет, плясавший на стенах.

Похолодев от ужаса, она прижала нос к стеклу.

Тысячи огоньков метались на склонах Бранте Клева. Они скользнули вниз, но нашли там только камень да мох. Тогда они опять побежали вверх, добрались до вереска на Синторовой пустоши, и к ночному небу потянулись столбы дыма.

Туа-Туа опомнилась.

- Бранте Клев горит! - закричала она и помчалась вниз по лестнице, путаясь в черной юбке, с огарком в руке.

Плотник Грилле - он проснулся от первого же крика - успел только заметить, как что-то черное катится вниз по ступенькам с чердака. В следующий миг его толкнуло так, что он влетел обратно в комнату и шлепнулся на стол. Тарелки и горбушки посыпались на пол.

- Сто... сто... стой, стрелять буду! - заорал плотник и прицелился в "привидение" бутылочным горлышком.

Но Туа-Туа была уже в прихожей. Здесь она наскочила прямо на Миккеля.

- На Бранте Клеве пожар! - жалобно произнесла она, не думая о том, что теперь весь побег сорвался.