Страница 31 из 41
— Ногу!
— Ну дело не так уж худо, — я старалась говорить твердо, уверенно. — Я знаю, тебе больно, очень, но потерпи. Все будет в порядке. Правда.
— Нога моя, так? Вот и отрежь к черту эту заразу! — Он уже заходился в крике: пойманный в капкан зверь. — Я утону, если машина кувыркнется. Утону! Не соображаешь, что ли? Буду бороться, выдираться, но мне же не освободиться! Я утону! Ты поняла? Из-за нее! А я не хочу умирать! Я могу спастись! И с одной ногой проживу! На дне реки две мне не нужны!
Он себя не помнил от ужаса, но в его словах была своя мрачная логика, и я понимала ее. Ампутировать я бы сумела даже в таких неблагоприятных условиях. Мы вытащили бы его из машины, и мальчик спасен!
Но медицинской необходимости ампутации нет, считала я. Ногу можно спасти, когда уберут зажавший ее металл. При условии, что машину вытащат вовремя. Я застыла, глядя на ногу. Если ногу я ампутирую, а машина удержится, то я сделаю парня калекой на всю жизнь из-за ничего.
Но если откажусь ампутировать, а крошащаяся земля не выдержит, отпустит корни дерева, мальчик погиб. Умрет, как и описывал, после короткой безнадежной безумной схватки с металлом и водой.
— Мистер Лантри? — повернула я голову.
— Да?
— Как думаете, когда прибудет спасательная команда? И через сколько вытащат машину?
— Теперь совсем скоро. Я даже уже слышу полицейские сирены. Но тягачу, конечно, добираться придется подольше. А вот сколько времени понадобится вытащить машину… С полчаса, может. Уж, конечно, не меньше. Если бы автогеном, так через пару минут освободили бы. Но автогеном нельзя, тут все насквозь бензином пропитано, — говорил он спокойно, буднично. Но я знала — наверняка сообразил, в чем проблема.
— Корни дерева осмотреть можете?
Я выключила, экономя батарейки, фонарь и замерла, наблюдая отражение фонаря Лантри, тот осторожно пустился ползком вокруг машины. Мальчик замолчал, я слышала, как трудно он дышит. Я лихорадочно придумывала, что бы такое сказать — все равно что, лишь бы не молчать; по-моему, я что-то плела про то, что новенькая в городе, как мне нравятся их пейзажи, всякую чушь: самое главное, чтобы он слышал рядом человеческий голос, чувствовал, что он не один в кошмарной ситуации.
— Комочки земли отрываются все время, — ровно, невозмутимо сообщил Лантри, — но маленькие. Дерево может и всю ночь продержаться.
Не добавив — а может и десяти минут не выдержать. Но я поняла подтекст.
— Передайте, пожалуйста, мою сумку!
Лантри дал, а я сунула ему подержать фонарь.
Пока я наполняла шприц, мальчик наблюдал за мной.
— Отрежешь? — спросил он.
— Посмотрим, как все пойдет. Сейчас тебе полегчает.
Глаза его зажглись ненавистью.
— Шлюха проклятая! Легче мне будет, да? Что — легче? Подохнуть? Конечно, не ты свалишься в реку! Ты себе вежливенько вылезешь из машины и скажешь: «Ах, что поделать!» И будешь глядеть, как я подыхаю! Проклятая грязная убийца! Нога — моя! Сам могу решать, что с ней делать!
— Но спасательная команда совсем близко, — уговаривала я. — Подождем, узнаем, как скоро сумеют вытащить тебя. Ампутировать — на это тоже требуется время. Может, еще дольше.
— Прямо! Храбрости не хватает! Я знаю, чего хочу! Моя нога! И жизнь — моя! Чтоб ты сдохла! Будь ты проклята! Проклята!
— Уйдите, доктор, — сказал Джек. — Я посижу с ним.
Я повиновалась. Больше от меня мальчику пользы никакой, мое присутствие только еще больше взвинчивает его. Прикрылась ли я этим доводом для оправдания собственной трусости? Наверняка я не поняла никогда.
— Он скоро успокоится, — заметила я, — вот-вот начнет действовать лекарство.
Лантри заполз в машину, я тронула его за руку.
— В машине вы ничем не поможете.
— Но я и тут ничем не помогаю, — пожал он плечами.
И, устроившись рядом с мальчиком, — тот истерично осыпал меня оскорблениями — заговорил с ним. Сидя на земле, я ждала. Постепенно, под действием лекарства и уговоров Лантри, паренек успокаивался.
Полчаса — срок оказался сильно преуменьшен. Потребовалось, наверное, не меньше часа — в точности не знаю, для меня время тянулось болезненно долго. Я стояла рядом, пока спасатели возились с цепями и стальным кабелем, Глаза мои не отрывались от разбитой красной машины: вот-вот из-под вывороченного дерева поползет земля…
Но нет — не поползла.
Наконец металл разрезали, и мальчика освободили. Положили на носилки, и служащие «скорой» и полицейские начали трудный подъем на шоссе.
Мы с Джеком постояли минутку у покореженной машины, молча глядя на нее.
— Сидеть в машине с мальчиком, мистер Лантри, — медленно произнесла я, — было крайне рискованно.
— Вы и сами побывали там.
Я покачала головой.
— Я сделала, что смогла, и вылезла. По необходимости была. Но вам забираться туда было ни к чему.
Джек отвернулся.
— Ладно, пойдемте лучше. Конечно, на шоссе мы первыми выйдем, но вам ведь, наверное, хочется успеть в больницу раньше «скорой».
На другой день, когда я уходила из палаты, мальчик через силу от боли и слабости, протянул руку.
— Простите за вчерашнее, доктор. Я… мне было так страшно.
Я улыбнулась, взяла его за руку.
— Не переживай. Мне тоже было скверно.
— Вы были правы, конечно. Я дико рад, что у меня по-прежнему две ноги, хоть одна и покалеченная.
— Давай скажем — повезло нам обоим!
У больницы я устало привалилась на минутку к машине. Он сказал — я была права. Но права ли? Или мне просто повезло? Я решилась на преступный риск из-за того, что у меня не хватило мужества действовать?
— Великий Боже! — прошептала я в солнечное утро, превратившее запах крови, бензина, пыли в далекий кошмар, — хоть бы мне больше никогда не пришлось делать такой выбор!
Без тени предчувствия, что очень скоро наступит момент, когда передо мной встанет выбор куда страшнее!
Одно из ночи выводилось ясно: в Джеке Лантри сочетались сентиментальность и спокойное мужество, хотя при некоторых обстоятельствах выплескивалась и неуравновешенность. Весьма сложная личность. Как остро и глубоко он переживает события за внешним своим спокойствием. Рискнул жизнью, легко, естественно, в стараниях хоть немножко подбодрить мальчишку, которого видел первый раз в жизни.
А стало быть, рискнул бы тем более, чтобы отомстить девушке, небрежно отшвырнувшей его.
В субботу утром я выехала из Виллоубанка еще до семи. Воздух был хрустально чист, с прохладцей, но ночной ветерок предотвратил мороз, и на росе искрился солнечный свет. Тут и там в ложбинах у дороги молочные коровы поднимали головы, лениво поводили на меня взглядом и опускали снова. Я услыхала пение птиц, проезжая лесом.
Дорога летела под колесами, я насвистывала в приподнятом настроении, у меня даже чуть-чуть кружилась голова. Если даже моей жизни и вправду угрожает опасность, сегодня — нет! Мало кому известно, что я еду в Брисбейн на свадьбу моей кузины. Да неважно, пусть хоть всему миру! Все угрозы остаются в Виллоубанке. Не стану даже думать об опасностях!
Какой чудесный день! Как приятно повидаться с семьей. Даже собака как будто обрадовалась мне, и погода дивная; свадебная церемония прошла просто и красиво, обед удался тоже, чудесный, веселый. Только одна закорючка возникла в планах Ширли и Чарльза: неожиданная забастовка летчиков мешала им добраться до Сиднея вовремя на корабль, отправляющийся в круиз по Тихому океану. Над медовым месяцем нависла угроза.
Однако, будучи человеком, умеющим справляться с трудностями, Чарльз купил билеты на специальный экспресс в Сидней.
Провожать их на Южный вокзал отправились всей гурьбой — веселая хохочущая толпа, вызывающая добродушные улыбки у окружающих. Когда громкоговоритель предупредил, чтобы провожающие отошли от вагонов: «Пожалуйста, специальный экспресс на Сидней отправляется через минуту», Чарльз извлек из кармана рулончик серпантина, и они с Ширли принялись забрасывать гостей. Сомнительно, одобрили бы железнодорожники такую забаву, но в бурном веселье вряд ли это кого трогало. Купе в поезде были старомодные, без кондиционеров — поезд был добавочный, пущенный везти пассажиров, свалившихся на железнодорожный департамент из-за забастовки на самолетах — и окна тут открывались.