Риск.Молодинская битва.

Но не отступать же. Царь так и сказал:

— В следующем году пойдем.

Не состоялся поход в срок, предложенный князем Ми­хаилом Воротынским, и причиной тому стал мятеж моск­вичей и великий пожар150 . Терпения у людишек не оста­лось от бесчинств самого царя, его свиты, но особенно — Глинских и их ближних, что вели себя словно монголы-вороги. И царя юного наставляли, чтобы делал он все, что ему хотелось, без малейших на то ограничений. А рыба, если с головы начинает портиться, то и хвост завоняет скоро. Челядь рангом пониже тоже творила бесчинства без стеснения. Даже псарям царевым закон был не писан.

Особенно возмущался народ после венчания Ивана Васильевича на царство. Став самодержцем, он мог бы смело оттолкнуть от себя Глинских, тем более что в жены себе выбрал, вопреки советам Глинских, юную Анаста­сию151 из Захарьиных, чей род, хотя и не был истинно русского корня, а начинался от Андрея Кобылы, выход­ца из Пруссии152 , но давно и верно служил князьям мос­ковским. Увы, все надежды не оправдались, ничто не ме­нялось, и московский люд не выдержал. Мятеж начали было усмирять, но тут запылала Москва.

Город выгорел дотла, и все москвичи, от мала до вели­ка, угнетенные полным разорением и задавленные стра­хом перед неминуемой царской карой, будто съежились, однако мятеж и пожар подействовали на Ивана Василье­вича отрезвляюще. Он велел привезти из российских го­родов людишек всех сословий, чтобы вместе с москвича­ми пришли бы они на Красную площадь слушать раская­ние своего государя.

В урочный день Красная площадь заполнилась до от­каза. От всех городов Земли Русской прибыли и знатные, и простолюдины, а москвичам не чинилось никакого препятствия — шли все, кто имел на то желание.

Колокола уцелевших звонниц пели славу, а души пра­вославные ликовали. Того, что кремлевская стена была опалена и черна, зияла разломами, что лишь кое-где на пепелищах начали подниматься свежие срубы, что к тру­бам бывших домов, сиротливо торчавших, прилепились шатры, юрты и шалаши из обгоревших досок, никто в тот миг не замечал. С нетерпением ждали царя всей Рос­сии, великого князя Ивана Васильевича.

Площадь пала ниц, когда в воротах, от которых остал­ся лишь железный остов, показался митрополит с ико­ной Владимирской Божьей Матери в руках. Она чудом сохранилась в Успенском соборе, огонь не тронул ее. На­род крестился истово, видя в этом хорошее знамение.

За митрополитом шла свита иерархов с крестами и иконами в руках. Они прошествовали к Лобному месту и замерли в ожидании царя. И вот наконец он сам. Власте­лин Земли Русской. Статен, высок, пригож лицом. Доб­ротой веет от него. За ним — бояре, дьяки думные, рат­ники царева полка и рында. Площадь молчит. Она еще не могла поверить молве, что юный царь изменился. Она ждала царского слова.

И он заговорил, обратившись вначале к митрополиту. Стоном души звучали слова о злокознях бояр, творив­шихся в его малолетство, о том, что так много слез и кро­ви пролилось на Руси по вине бояр, а не его, царя и вели­кого князя.

— Я чист от сея крови! — поклялся он митрополиту и, обратившись к оробевшим боярам, молвил грозно: — А вы ждите суда небесного!

Помолчал немного, успокаиваясь, затем поклонился площади на все четыре стороны. Заговорил смиренно:

— Люди божьи и нам Богом дарованные! Молю вашу веру к нему и любовь ко мне: будьте великодушны. Нель­зя исправить минувшего зла, могу только впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительства. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставив ненависть, вражду, со­единимся все любовию христианскою. Отныне я судия ваш и защитник.

Красная площадь возликовала. Но еще радостней приветствовала она решение царя простить всех винов­ных и повеление его всем по-братски обняться и простить друг друга.

Здесь же, на Лобном месте, царь возвел в чин окольни­чего дьяка Адашева, вовсе не знатного, лишь выделявшегося честностью и разумностью, повелев принимать челобитные от всех россиян, бедных и богатых, доклады­вая ему, царю, только правду, не потакая богатым, не поддаваясь притворной ложности.

Вскоре после этого юный государь объявил о походе, и как ни пытался князь Михаил Воротынский отговорить его, перенести поход на лето будущего года, царь остался твердым в своем решении.

Как и предвидел Михаил Воротынский, поход позор­но провалился. Рать дошла лишь до Ельца, как началась ранняя февральская оттепель. Сам же царь оказался от­резанным от мира на острове Работке, что в пятнадцати верстах от Нижнего Новгорода. Вода разлилась по льду Волги, едва царя вызволили из плена стихии. Рать по­вернула в Москву, таща тяжелые стенобитные орудия по топкой грязи.

Затем был еще один поход. Царь получил известие из Казани, что она лишилась хана своего, убившегося по пьяному делу, тогда Шах-Али и иные казанские вельмо­жи-перебежчики посоветовали Ивану Васильевичу, вос­пользовавшись безвластием, захватить город, и как князь Воротынский ни отговаривал государя, тот пове­лел рати спешно выступать. Вновь сам повел войско, бла-гословясь у митрополита.

Зима выдалась вьюжная и лютая. Орудия и обоз едва пробивались в глубоком снегу, ратники и посошные лю­дишки падали мертвыми от утомления и стужи, царь же казался двужильным, всех ободрял и вывел-таки рать под Казань к середине февраля.

Штурм не удался, а вскоре и осада потеряла смысл: наступила оттепель, пошли дожди, огнезапас и продо­вольствие намокли, стенобитные орудия замолчали, лю­ди стали пухнуть от голода, и вновь со слезами бессилия на глазах юный царь повелел поспешить переправиться через Волгу, пока не начался ледоход. И вот тут князь Михаил Воротынский решился на откровенный разговор с государем. На настойчивый разговор. К тому же обяза­тельно без свидетелей.

Князь начал с вопроса:

— Отчего Казань взять, если добровольно не открыва­лись ворота, не удавалось ни деду твоему, ни отцу, ни те­бе не удалось, хотя ты, государь, сам пришел, первым из царей русских, к ее стенам? — И сам же ответил: — Отто­го, что всякий раз надеемся шапками закидать. Так вот, послушай меня, государь, если ближним своим советчи­ком считаешь, либо уволь, либо отпусти в Одоев. Я там

больше пользы принесу державе и тебе, государь, обере­гая твои украины.

— Не отпущу. Говори. Коль разумное скажешь, при­му без оговору.

— Первое, что прошу, государь, пусть все не от меня идет, а от тебя. Тебе перечить никто не станет, а мои со­веты, как знаешь, и Шигалей хулит, и воеводы, особенно из думных кто. Всяк свое твердит, чтобы выказать свою разумность, у тебя же, государь, голова кругом идет, и выбираешь ты, как тебе кажется, лучшее, только на деле негодное вовсе. Два твоих похода должны тебя убедить в этом.

— Согласен. Говори, князь Михаил.

План Воротынского, который родился еще в первом неудачном походе, а теперь окреп вполне, состоял в том, чтобы не таскать взад-вперед тяжелые пушки, наладив литье их в горной стороне, заодно завести производство огненного припаса для них и для рушниц. Да и те стено­битные орудия, какие отольют в Москве, не с собой та­щить, а загодя доставлять ближе к Казани. Поначалу он считал, что для этого хорошо подойдет Васильсурск, ко­торый с этой целью, видимо, и был построен царем Васи­лием Ивановичем, но который по сей день этой роли не выполнял. Потому, должно быть, это произошло, что все же далековато Васильсурск от Казани и сплавы от него частенько подвергались нападению как луговой, так и горной черемисы. Значит, выходило, нужна еще одна крепость. Лучше всего на том месте, откуда русская рать обычно переправляется через Волгу.

А место это — вот оно, у устья Свияги.

Только, как виделось Воротынскому, еще одна кре­пость не сможет решить всей проблемы, нужно взять под постоянное око всю огибь Волги от Васильсурска до Син-бира, посадив по Суре и Свияге полки стрелецкие. Тогда нагорная черемиса, чуваши и мордва, присягавшие каж­дый раз русскому царю, как только полки его шли похо­дом на Казань, и затем присягавшие казанскому хану, как только московская рать возвращалась домой, не ста­нут больше переметчиками, а если попытаются поднять мятеж, нетрудно будет их приструнить. Стало быть, нужны еще и в глубине огиби две-три крепости.