Страница 10 из 14
Едва Иван Павлович объявил первую перемену, я мигом выскочил на улицу, забежал за угол школы, достал ненавистный патрон и что есть силы бросил его в овраг, разделявший Болотное на левую и правую улицы.
Выкинул патрон, и враз отлегло от души. И уже не мучился на следующем уроке, не переживал. Все! Теперь хоть режь меня, хоть ешь меня — невозможно исполнить уговор, заключенный с Егором.
Наступила вторая перемена. Иван Павлович велел остаться в классе только дежурным, а остальных попросил одеться и выйти на улицу: пусть-де класс проветрится. Сам же направился в хату уборщицы — обедать.
Колька Зубков и Пашка, однако, выходить не торопились, хотя дежурные и подталкивали их в спину. Я тоже пока не спешил, делая вид, что ищу в сумке нечто такое, без чего на улицу выйти мне нельзя.
Наконец Кольку с Пашкой дежурные вытолкнули. А через несколько секунд вышел и я. Ребята поджидали меня в сенцах.
— Бросил? — кинулся ко мне Колька.
— А ты как думал? — невозмутимо ответил я.
Перехитрю их, решил, а коли не поверят моей хитрости — их дело, пусть не верят. Я буду твердить свое: бросил, бросил, бросил! Сомневаетесь — вон берите кочергу, открывайте плиту и ищите патрон. Может, как раз в это время он и рванет. Боязно? Опасно? Тогда верьте мне.
Прошло уже минуты две, Колька и Пашка томительно ожидали взрыва. Я читал в Колькиных глазах: «Ох, и расшумится Иван Павлович, узнав о взрыве! Конечно, в первую очередь подумает на меня. Будет выпытывать признание. А я только стану ухмыляться: „Честное слово, не виноват“».
— Точно бросил? — шепотом спросил Колька.
— Точно.
— А чего ж не рветь?
— Откуда я знаю?
— Можить, в поддувало патрон проскочил?
— Откуда я знаю?
— По-моему, Паш, он брешить, — заблестели у Кольки глаза.
— Иди проверь! — возмутился я.
— Что я — дурак?
— А чего ж говоришь: брешить?
— Потому что уже должно жахнуть. Признавайся: брешешь? — И Колька больно наступил своей ногой на мою.
Я ойкнул и оттолкнул Кольку.
— Гля, он еще толкается! По сопатке захотел?
Колька явно затевал драку. Я слабее его — он, как и Пашка, на год старше меня, мне с ним не сладить.
Колька зажал меня в углу сеней, не давая возможности ускользнуть.
Впрочем, я и не пытался. Если ударит, решил, я тоже ему врежу куда попало, а там, надеюсь, Пашка не даст в обиду: или разнимет нас, или поможет мне справиться с Колькой. Друг мне все-таки Пашка или не друг?
Пашка стоял сзади, выжидал.
Колька держал меня за рукава фуфайки.
— Егор сказал: если он не исполнить, что обещал, набей ему сопатку. Иди загляни в плитку.
— Сам загляни.
— Не пойдешь — получишь.
— Не пойду!..
Он целил мне в нос, Колька Зубков, отчаянный задира и драчун. В классе он чуть ли не верховодил, по крайней мере, лишь два или три человека могли побороть его. В драке он любил пускать «кровянку», всегда стремился разбить губы или нос. Но я успел чуть присесть и повернуть голову, и Колькин кулак угодил мне под правый глаз. Удар был резкий, неожиданный, я ойкнул от боли.
Пашка не двинулся с места.
Колька продолжал стоять передо мной, испуганно оглядываясь на дверь — не возвращается, ли Иван Павлович. Злость, обида и отчаяние овладели мной в эти секунды, и, не думая о последствиях, я собрал все силы и тоже ударил Зубкова в лицо. Теперь он ойкнул, зажав ладонью нос. С ужасом я увидел, что сквозь Колькины пальцы проступает кровь.
Наша стычка не осталась незамеченной. Нас полукругом обступили мальчишки. Заметив окровавленное Колькино лицо, переспрашивали друг друга: «Кто его так? За что?» Кольке советовали выйти на улицу и умыться снегом. Снег или холодная вода, говорили, быстро останавливают кровь.
Колька внял совету, и толпа мальчишек двинулась за ним. В том числе и Пашка.
Я остался в сенцах один. Нет, еще и Вовка Комаров не вышел, он не спеша приблизился ко мне, тихо сказал:
— Здорово ты ему припечатал!
— Он первый начал.
— Ну и правильно ты поступил: Зубков вечно божком себя чувствуить, а сдачи ему дать все боятся.
— После уроков теперь будить меня подкарауливать.
— А мы давай вместе домой пойдем, — предложил Вовка.
— Заступишься, что ль?
— Заступлюсь.
— На Пашку, видно, надежда плохая.
— Пашка — трус, а я, посмотришь, не испугаюсь.
— Лады.
До прихода Ивана Павловича Колька успел смыть следы крови. Однако Иван Павлович заметил припухший Колькин нос, спросил:
— Что случилось?
— Играли, ну и нечаянно…
— Надо осторожней.
Что Кольку кто-то ударил, Иван Павлович, поди, и предположить не мог, а потому легко поверил его словам.
У меня горело под глазом, я сидел, прикрывая ладонью больное место.
Третьим уроком было рисование. Иван Павлович нарисовал на доске красивую кружку (он здорово рисовал!), и мы должны были скопировать его рисунок. У кого были цветные карандаши (таких счастливчиков насчитывалось человек пять-шесть), тот рисовал кружку в цвете, а остальные срисовывали простыми карандашами. У меня был огрызок зеленого карандаша (Танька дала на урок рисования). Низко склонившись над тетрадкой, чтобы Иван Павлович не заметил мой синяк, пыхтел над кружкой.
На третьей перемене я засиделся за столом, и проходивший мимо Колька злорадно бросил:
— Что, боишься выходить?
— Ни капельки.
И в доказательство я вышел из-за стола. Пусть, думаю, хоть пальцем только тронет, я теперь смелый, могу и ответить, да Вовка Комаров обещал помочь.
Но Колька приставать ко мне не стал, возможно, решив проучить меня позже.
А после четвертого, последнего, урока, отпуская ребят домой, Иван Павлович показал пальцем на меня, Пашку и Кольку:
— Ты, ты и ты останьтесь.
«Карты», — обреченно догадался я.
Да, так оно и вышло. Иван Павлович посадил нас всех вместе за стол перед собой, вытащил из полевой сумки карты, которыми мы вчера резались в очко.
— Чьи? — спросил он и провел глазами по нашим лицам.
Ни звука с нашей стороны.
— Твои? — посмотрел на Кольку Иван Павлович.
Кольке деваться было некуда: не скажет же он, что карты сделал я или Пашка.
— Егоровы, — опустил голову Колька.
— Я так и догадался. Что ж он жульничает, Егор-то? Наметил карты иголкой, обчистил, поди, до копейки этих? — кивнул учитель на меня и Пашку.
А-а, так вон почему нам «не везло»! Поначалу, значит, Егор поигрался с нами, как кошка с мышками, разжег в нас азарт, а затем вместе с Колькой легко облапошил. Колька еще ерепенится: «По сопатке захотел?» Это ему и Егору нужно за жульничество как следует надавать!
Иван Павлович рвал карты пополам и складывал их горкой.
— Передай своему Егору, чтобы моих учеников на дурное дело не подбивал. И сам, кстати, побольше в учебники заглядывай, чем в карты… А что это у тебя под глазом? — вдруг заметил Иван Павлович мой синяк: я на какие-то секунды опустил руку.
— Нечаянно…
— Все понятно, — вроде бы двусмысленно сказал Иван Павлович, но я не сомневался, что правда ему известна. — Идите, горе-картежники, по домам, и чтоб я больше вас за этим занятием не заставал. Застану — тогда не пощажу. А о Егоре я сообщу его учительнице. Это ж надо до чего опуститься — первоклассников обдуривать!
Мы вышли из класса цепочкой: я, Пашка, Колька. За углом школы меня поджидал Вовка Комаров. Он подскочил ко мне с вопросом:
— Здорово досталось?
— Пойдем, но дороге расскажу.
Мы взялись за руки и ускорили шаг, чтобы отдалиться от Пашки Серегина и Кольки Зубкова. Видать, и вправду, подумалось мне, я дружил не с теми, с кем надо.
Ну и ученики у меня были, нечего сказать! Я полагал, что мне известны все ваши проделки, а тут вдруг такое открывается! Мой лучший ученик проигрывает в карты патроны, и один патрон заставляют его бросить в плиту. Это ж надо додуматься! Как ты еще таким образом не умудрился снаряд проиграть — их тогда за вашей деревней, на бывшем военном складе, полно валялось?
Но в общем ты молодец: вовремя одумался, не поддался на угрозы, проявил характер.