Страница 37 из 65
А Конан шел дальше, стараясь как можно скорее выбросить из головы воспоминания. И болело сейчас сердце при мысли о том, что с Бортэ рано или поздно придется расстаться. Нет, ее нельзя было назвать девой-воительницей, Но в то же время и нельзя было сказать, что она — обычная девушка, которая выйдет замуж за простого парня, заведет с ним детей и будет жить долго и счастливо. Что-то в ней было особенное — пламя какое-то в глазах, неуемная жизненная сила.
Знал Конан — она не станет тянуть его в рутину сонной жизни. Бортэ на удивление чутко понимала, что Конан — свободный человек, что его нельзя приковать к одному месту, чтобы жил он и видел изо дня в день, вставая по утрам, один и тот же покосившийся домишко соседа за окном. Она и сама отличалась внутренней свободой — это ей, очевидно, от бабки перешло. Да и кочевники — особое племя.
И все же знал Конан: позови он ее за собой — и она пойдет с ним и будет молча, без жалоб, делить с ним все невзгоды и радости. Но ни за что на свете Конан не допустил бы этого, так как знал — несчастная судьба и злая смерть станут тогда ее уделом. И хоть и не впервой ему было провожать подруг на Серые Равнины, киммериец чувствовал, что в этот раз ему будет особенно тяжело.
И потому Конан знал, что скоро оставит Бортэ и покинет ее навсегда, как, впрочем, и саму Сакалибу. Уже начали сниться ему по ночам джунгли и саванны Куша, зной заморийских равнин, соленый ветер моря Вилайет и Западного Океана. Мир был так велик, а он еще достаточно молод. Нет, он и думать не желал о том, чтобы осесть на одном месте и обзавестись семьей. Когда-нибудь потом, не сейчас. А если такое однажды и случится, то будет это отнюдь не унылая жизнь простого работяги. Конан знал свои силы и верил, что добьется куда больших высот.
На судьбу он не жаловался. Она была похожа на капризную волну — взмывала вверх, вознося варвара в неслыханную роскошь и тут же смывая его вниз, за борт, в дикость, в глушь. Но Конан верил, что однажды эта капризная волна вынесет его на берег, где будет поджидать заманчиво посверкивающий трон и королевский венец. И уж тогда он своего не упустит. А там, может, и семейная жизнь покажется не такой уж и скучной. Но это будет еще через много лет. А пока — он просто расстанется с этой милой, нежной и самоотверженной девушкой и уедет, чтобы не обрекать ее на страдания, а то и на верную смерть. Однако легче ему от этого не становилось...
Вскочив на коня, Конан пустил его вскачь по ночной степи, подставляя ветру лицо. Рассвет еще не окрасил пурпуром сонное небо, но киммериец спешил. Нужно было проверить посты, осмотреть город. Всегда надо быть начеку. Конан невольно сжал рукоять меча при мысли о колдуне, избежавшем возмездия. Возможно, тот бродит где-нибудь поблизости. Какую черную месть он замышляет? Надо быть трижды осторожным! Жизнь все время как бы предупреждала варвара: «Не расхолаживайся!» Достаточно было вспомнить разгром Джафара туранцами или совсем недавний случай — нападение демонов на племя Морского Льва.
«Эх, Таргитай!— невесело подумал Конан.— Прислушался бы ты к моим словам. Хотя... разве я слушал кого-то в его возрасте? А зря. Может, и меньше шишек набил бы».
Проехав через Главные Врата, киммериец проверил часовых, выслушал рапорт нового начальника городской стражи, недавно назначенного из тех кемеров, что штурмовали с Конаном Аргаим. Затем, повторив ту же процедуру в воротах Внутреннего Города и в Золотых Вратах Уту, очутился внутри Главной Цитадели.
Оставив жеребца на попечение конюхов, Конан, повинуясь странному наитию, вдруг решил пройти во дворец не через парадный вход, а через неприметную потайную дверь, за которой начинался подземный ход, ведущий через старую нежилую часть дворца прямо в королевские покои. У этого хода было много ответвлений, которые шли во всевозможные комнаты, каморки, пристройки, а снизу он соединялся с наружным ходом, устремлявшимся за городские стены,— тем самым, по которому провел мятежников Ишпак.
Аккуратно закрыв за собой дверь, надежно скрытую кустами боярышника, Конан спустился в туннель. Рука его крепко сжимала меч, в любой момент готовый поразить крадущегося злоумышленника. Что-то подсказывало киммерийцу, что в лабиринте ходов творится неладное.
Освещения не было — никто не отваживался заходить сюда. Нащупав факел, воткнутый в расщелину в стене, Конан достал кресало, трут и зажег огонь. Теперь можно было продвигаться вперед.
Конан шел все дальше, напряженно вглядываясь в полумрак. И вот, наконец, перед ним замаячила дверь. Тихо открыв ее, Конан очутился в анфиладе пустынных залов, где под древними сводами гулко отдавались все звуки. Конан мысленно восхвалил Крома за то, что родился киммерийцем, умевшим ступать бесшумно, как рысь на тропе, и самого себя — за предусмотрительность: на ногах его были мягкие, облегающие ступню гирканские сапоги из оленьей кожи.
Чтобы не бряцать оружием, он убрал свой меч в ножны. И почти тут же пожалел об этом — из-за темного угла на него кинулся человек в капюшоне. Зажав грязной рукой рот киммерийца, он попытался сломать ему шею. Однако могучая шея варвара выдержала натиск стальных пальцев незнакомца. Вены вздулись, подобно канатам. Мощное усилие — и нападавший отлетел на несколько локтей, ударившись головой о стену.
Выхватив меч, киммериец бросился на врага, но тот, успев подняться, кинулся наутек по одному из многочисленных коридоров. В этом старом крыле дворца никто не жил на протяжении столетий. Что могло понадобиться здесь неизвестному? В любом случае, было ясно одно — он пробрался во дворец не с благими намерениями.
Погоня длилась недолго. Киммериец стремительно настиг своего противника, который, как ни старался, не мог оторваться от преследователя. На бегу Конан с силой ткнул рукой в загривок удиравшего, и тот полетел кубарем и затих, неестественно скорчившись на полу. Капюшон раскрылся, и Конан, направив на него свет факела, узнал немого аргиппея, всюду, как тень, следовавшего за Нэркес. Глаза его остекленели, из уголка рта стекла бусинка крови. Похоже, падая, раб сломал себе шею.
Держа меч наготове, Конан стал обшаривать глазами пустынные и заброшенные залы, комнаты, каморки, закуски и коридоры, ожидая засаду в каждом углу. Ворвавшись в одну из таких комнат, он едва не ступил в лужу крови, расползшуюся по полу. В центре, освещаемый тусклым светом факела лежал грузный мужчина в расшитом золотом дорогом камзоле и малиновых шальварах. Горло его было бесстрастно перерезано от уха до уха.
— Ишпак!— воскликнул Конан.— Что делал тут этот старый болван?
Мельком оглядев комнату, киммериец обнаружил, что она имеет довольно обжитой вид. Смутные подозрения стали закрадываться в его голову. От его пытливого взора не укрылись как бы случайные взгляды, какими изредка обменивались Нэркес и Ипшак. Сомнений не было: между ней и военачальником существовала какая-то связь — возможно, даже и любовная.
— Сет и Нергал!— выругался Конан.— Проклятые интриги — везде и всюду!
Быстро обыскав тело убитого, Конан не нашел ничего любопытного, кроме мотка веревки, висевшего у того на поясе.
«Зачем ему понадобилась веревка?— удивился Конан.— Повеситься, что ли хотел? А может, наоборот, кого-то повесить? Или просто связать?»
Поднявшись, Конан хлестнул себя мотком веревки по голенищу сапога. Дело было серьезное. Над всем этим не стоило здорово поразмыслить... Тут он вспомнил, что не обыскал раба, и решил вернуться к нему. Но свернув за угол и оказавшись в коридоре, где лежал труп, он неожиданно заметил женскую фигуру, склонившуюся нэд аргиппеем и лихорадочно обшаривающую его...
... Нэркес с нетерпением ждала возвращения раба. Она нервничала все больше и больше. Уже светало, и вскоре мог проснуться Таргитай. А до его пробуждения ей надо было как-то скрыть следы бурной ночи — хотя бы запудрить синяки на шее. К тому же была опасность того, что ее заметят стражники, так как приближалось время смены караулов. Закусив губу, Нэркес нервно ходила взад-вперед под дверью королевской опочивальни. Гвардейцы — как и во времена Шульги — спали, оперевшись на алебарды. Их можно было не опасаться: сок лотоса, подмешанный в вино, действовал безотказно. К этому же снадобью Нэркес начала заботливо приобщать своего нового возлюбленного, Таргитая. Жаль только, приходилось экономить: колдуна, который прежде снабжал ее зельем, больше не было, и Нэркее вынуждена была расходовать старые запасы.