Страница 11 из 13
ВАЛЕН. Да, страшная, дальше некуда. И, похоже, сама об этом догадывается.
КОУЛМЕН. Был бы там наш папаша, точно наорал бы на них.
ВАЛЕН. И что он все время кричал на монашек? Как ты думаешь?
КОУЛМЕН. Понятия не имею. Наверное, в детстве от них натерпелся.
ВАЛЕН. Если б ты мозги ему не вышиб, сейчас бы и спросили.
КОУЛМЕН сурово смотрит на брата.
ВАЛЕН. Ладно, ладно, молчу. Скажу только одно, тихо и внятно: вина в смерти папаши лежит на тебе. В основном.
КОУЛМЕН (после паузы). Да, на мне. Полностью на моей совести. Я совершил преступление и очень об этом сожалею.
ВАЛЕН. А я сожалею о том, что вынужден подводить черту под твоей жизнью. И постараться пробудить в тебе совесть. Конечно, я бы мог отправить тебя в тюрьму, но не сделал этого. И не из жалости, а из боязни остаться в одиночестве. Я бы скучал по тебе. (Пауза). Начиная с этого дня… начиная с этого дня, половина дома со всем его имуществом снова твоя.
Тронутый словами брата, КОУЛМЕН протягивает ему руку. Братья смущенно обмениваются рукопожатием.
Пауза.
Еще в каких-нибудь грехах каяться будешь? Много их у тебя?
КОУЛМЕН. Не сосчитать. (Пауза). Прости, что картошку твою испортил.
ВАЛЕН. Прощаю. (Пауза). А помнишь как мы мальчишками проводили каникулы в Леттермаллене, и ты оставил свой фургон под дождем. Весь мокрый был, а потом пропал. Мама с папой в один голос: «А, это индейцы его украли.» Да никакие это были не индейцы. Это я его в море сбросил. С утра пораньше.
КОУЛМЕН (после паузы). А он мне не очень-то и нравился.
ВАЛЕН. В этом-то и дело. Прости.
КОУЛМЕН (после паузы). А слюни я на тебя напускал нарочно. На твой день рождения. Так хотелось глаза тебе залепить. (Пауза). Прости меня.
ВАЛЕН. Прощаю. (Пауза). Как-то раз Морин Фолен попросила меня передать тебе, что хотела бы пригласить тебя на фильм в «Кладдах Палас», а заодно и в ресторан, и все за ее счет. И по тону ее голоса я решил, что ты обещал пойти с ней. А я взял и промолчал. Просто так, из вредности.
КОУЛМЕН. Не велика потеря. Губы тонкие, как у призрака, а прическа – ну вылитая обезьяна. Причем рыжая.
ВАЛЕН. Но ведь ты обещал.
КОУЛМЕН. Обещал не обещал, какая теперь разница. Тут и каяться не в чем. Ладно, моя очередь. Играем дальше.
ВАЛЕН. Дальше, это как?
КОУЛМЕН (поразмыслив). Помнишь игру в шарики? «Кер-Планк» называлась?
ВАЛЕН. Еще как помню.
КОУЛМЕН. Так вот, шарики украла не Лайем Хенлон, а я. Все до одного.
ВАЛЕН. А зачем они тебе были?
КОУЛМЕН. А зачем они тебе были?
КОУЛМЕН. А я пошел на озеро в Гэлуэй и запускал ими в лебедей. Здорово было.
ВАЛЕН. Оставил меня без игры. Без шариков – не то. А игра-то была общая. Так что плюнул ты в свой колодец.
КОУЛМЕН. Знаю, знаю и прошу прощения. Теперь твоя очередь. (Пауза). Что-то ты замешкался. А помнишь дебилов, которые твои комиксы в костер побросали? На самом деле это я сделал. А обвинил их, все равно они безответные.
ВАЛЕН. Интересные были комиксы. «Человек-паук» назывались. Здорово в них человек-паук с доктором-осьминогом сцепился.
КОУЛМЕН. Виноват, прости. Твоя очередь. (Пауза). Или вспомнить нечего?…
ВАЛЕН. Да ну тебя!..
КОУЛМЕН. А помнишь, как Пато Дули отделал тебя? Ему было всего двенадцать, а тебе уже двадцать. А за что, тебе и до сих пор невдомек. Я ему сказал, что ты обозвал его покойную мамашу волосатой проституткой.
ВАЛЕН. Да не чем-нибудь, а зубилом! Чуть глаз не выбил!
КОУЛМЕН. Наверное, Пато любил свою мать, не иначе. (Пауза). Прости, если можешь.
КОУЛМЕН рыгает.
ВАЛЕН. Ну и звуки!
КОУЛМЕН. Ну, что еще вспомнишь?
ВАЛЕН. Пописал я один раз в кружку, из которой ты пиво пил. А самое смешное то, что ты и разницы не почувствовал.
КОУЛМЕН (после паузы). А сколько мне было?
ВАЛЕН. Семнадцать, точно. Помнишь, мы целый месяц в больнице с гландами провалялись? Да, в тот месяц. (Пауза). Прости меня.
КОУЛМЕН. А я прикладываюсь к твоему самогону уже десять лет. Полбутылки выпиваю и доливаю воды. Так что вкуса настоящего самогона ты с восемнадцати лет не чувствуешь. А настоящий-то – это восемьдесят три градуса.
ВАЛЕН (прикладывается к стакану. После паузы). Но вину за это ты ведь чувствуешь?
КОУЛМЕН. Конечно, прости меня. (Бормоча). Пришлось мочу пить, да не чью-нибудь, а именно его. Вот черт…
ВАЛЕН (сердито). Значит просишь прощения, точно?
КОУЛМЕН. Прошу, прошу! Прошу, черт меня побери! Ты что не расслышал?!
ВАЛЕН. Вот и хорошо, хотя прозвучало не очень искренне.
КОУЛМЕН. Да пошел ты, если ты… Ладно, молчу, молчу. (После паузы). Прости, что разбавлял твой самогон целых десять лет. Прости.
ВАЛЕН. Совсем другое дело. (После паузы). Чья очередь каяться, твоя или моя?
КОУЛМЕН. Пусть будет твоя.
ВАЛЕН. Спасибо. А помнишь, как один раз Элисон О' Хулиген вышла на спортплощадку с ручкой во рту, а на следующий день вы собирались с ней на танцы? Так толкнул ее локтем я, так, что ручка острым концом в гланды ей и вонзилась. А когда она вышла из больницы, то была уже помолвлена с врачом, который выдернул эту дурацкую ручку, а на тебя смотрел, как на пустое место. Помнишь?
КОУЛМЕН. Еще как помню.
ВАЛЕН. Это не был несчастный случай. Я все подстроил. Из ревности. Исключительно.
Пауза. КОУЛМЕН запускает в ВАЛЕНА пирожком с мясом и пробует ухватить его за шею. ВАЛЕН увертывается.
Прости меня! Прости меня! (Указывая на письмо). Отец Уэлш! Отец Уэлш!
ВАЛЕН отбегает от стола. КОУЛМЕН стоит напротив него, кипя от злости.
КОУЛМЕН. Чтоб тебя!
ВАЛЕН. Спокойно.
КОУЛМЕН. Я же любил Элисон! Мы бы сейчас могли быть мужем и женой, если бы не эта гребаная ручка!
ВАЛЕН. А то что она ее сосала, да еще с заостренного конца? Сама приключений искала!
КОУЛМЕН. И нашла с твоей помощью! Она же могла умереть!
ВАЛЕН. Прости меня. Ну, прости. А зачем пирожками бросаться. Они денег стоят. Нам нужно держать себя в руках, успокоиться. А ты раз, и сорвался. Из-за тебя душа отца Уэлша в ад попадет, и гореть ей там синим пламенем.
КОУЛМЕН. Оставь его душу в покое. Чуть не угробил бедную девочку, а теперь «успокойся» да «успокойся».
ВАЛЕН. Да сколько воды с тех пор утекло, и к тому же я попросил прощения. От всего сердца. (Усаживается). Все равно глаза у нее косые были.
КОУЛМЕН. Ничего подобного! Глаза у нее были – каких поискать!
ВАЛЕН. Все равно какие-то чудные.
КОУЛМЕН. Красивые карие глаза.
ВАЛЕН. Ну ладно. (Пауза). Теперь твоя очередь. Не упусти шанс. Ну, вперед. Уделай меня.
КОУЛМЕН. Уделать тебя?
ВАЛЕН. Именно.
КОУЛМЕН задумывается на секунду, слегка улыбается и снова садится за стол.
КОУЛМЕН. Лучше промолчу.
ВАЛЕН. Похоже, успокоился.
КОУЛМЕН. Спокоен, как никогда. А покаяться – хорошее дело.
ВАЛЕН. Еще какое хорошее. Вот рассказал про ручку и буду теперь спать, как ангел.
КОУЛМЕН. На душе легче стало?
ВАЛЕН. Совсем легко. (Пауза). А ты просить прощения еще будешь?
КОУЛМЕН. Буду. И еще как буду.
ВАЛЕН. Серьезный проступок? Вроде истории с ручкой? Хотя, какая разница.
КОУЛМЕН. Не такой серьезный, но все-таки. Помнишь, мы все думали, что именно Мартин Хенлон отхватил уши бедному Лэсси.
ВАЛЕН (уверенным тоном). Но не ты же. Ни за что не поверю.
КОУЛМЕН. Это был не Мартин.
ВАЛЕН. Значит ты, больше некому. Лучше дела не придумал.
КОУЛМЕН. Потащил я его к нашему ручью. В одной руке ножницы, в другой поводок. Выл он отчаянно, пока я свое дело делал. А потом он свалился замертво и ни единого звука не издал. Ни единого.