Страница 41 из 97
Он в большей степени скорбел об Эмме, чем о Бервин, своей жене, потому что дети — наше второе «я». Он любил Бервин, но она… как бы просто погибла, и все. А вот вокруг маленькой умершей девочки его память крутилась, как вода, которая бесконечно утекала и никак не могла утечь в сливное отверстие.
Один из приехавших друзей, адвокат — за последний год он ни разу не побывал в этом доме, — увел Гари на несколько минут в кабинет. Усадил и сказал, что в самом скором времени он, Гари, станет очень богатым человеком. Такая юная жертва, как Эм, жизнь которой закончилась, практически не начавшись, гарантировала получение огромной выплаты в результате внесудебного соглашения.
Гари не отреагировал. Долларовые значки не запрыгали у него перед глазами. И этого парня он не выбросил из дома. Ему было все равно. Он ничего не чувствовал.
Несколько родственников и друзей предложили ему провести эту ночь у них, чтобы не оставаться одному. Гари убедил всех, что в такой мере нет никакой необходимости, хотя мысли о самоубийстве уже приходили ему в голову. Это были не просто мысли — твердая решимость, неизбежность. Но позже. Не теперь. И эта неизбежность действовала как бальзам. Только такое «соглашение» будет что-то значить для него. Но сначала предстояло кое-что сделать, а уж потом он поставит точку — после того как уладит все формальности. После того как построит в честь Эммы мемориальную детскую площадку. После того как учредит именную стипендию. Но до того как этот дом, населенный призраками, будет продан.
Он стоял посреди гостиной, когда раздался дверной звонок. Время было уже хорошо за полночь. Если это репортер, решил Гари, я наброшусь на него и убью. Вот так. Заявляться в дом, где скорбят, в столь поздний час. Да он просто разорвет пришельца на части!
Гари распахнул дверь, и бурлящая в нем ярость разом сошла на нет.
На коврике стояла босоногая девочка. Его Эмма.
На лице Гари Гилбартона отразилось изумление, и он медленно опустился перед дочерью на колени. Лицо Эммы напоминало маску — ни реакции, ни эмоций. Гари протянул к девочке руку — и заколебался. А вдруг при прикосновении дочь лопнет, как мыльный пузырь, и исчезнет навсегда?
Потом он все-таки коснулся ее руки, сжал тоненький бицепс. Ощутил материю платья. Дочь была — настоящая. И она была — здесь, рядом. Гари привлек Эмму к себе, обнял, прижал к груди.
Он отстранился, вновь посмотрел на дочь, откинул пряди волос с ее веснушчатого личика. Как такое могло быть? Гари окинул взором лужайку с легкой поволокой тумана, оглядел улицу, пытаясь понять, кто же привез Эмму.
Подъездная дорожка была пуста. И — никакого шума отъезжающего автомобиля.
Эмма одна? А где тогда ее мать?
— Эмма… — только и сказал он.
Гари поднялся, провел дочь в дом, закрыл дверь, включил свет. Эмма выглядела оцепеневшей. На ней было платье, купленное ее матерью специально для этого путешествия. Она выглядела в нем такой взрослой, когда надела в первый раз. Один рукав запачкался в грязи… а может, в крови? Гари оглядел дочь со всех сторон, обнаружил следы крови на босых ногах — а где же туфли? — царапины на ладонях, синяки на шее. И еще она была очень грязной.
— Что случилось, Эм? — спросил он, взяв ее лицо в ладони. — Как тебе удалось спас…
Волна облегчения снова прокатилась по нему — он едва не упал от избытка чувств и крепко прижал Эмму к себе. Затем поднял, перенес на диван. Усадил. Она была измучена и при этом оставалась странно пассивной. Так непохоже на его всегда улыбающуюся, энергичную Эмму!
Гари пощупал лицо девочки, как всегда делала мать, если Эмма вела себя необычно, и обнаружил, что оно горячее. Очень горячее. А кожа — ужасно бледная, чуть ли не прозрачная. Гари увидел и вены, четко проступающие красные вены, которых никогда раньше не замечал.
Синева глаз Эммы, казалось, поблекла. Наверное, она получила травму головы и, скорее всего, находится в шоке.
Мелькнула мысль о больнице, но нет, Гари больше не отпустит дочь из дома. Ни за что!
— Ты дома, Эмма, — улыбнулся он девочке. — Все будет хорошо.
Гари взял ее за руку, потянул, чтобы она встала, и повел на кухню. Еда — вот что сейчас нужно. Он усадил девочку на ее стул и не спускал с дочери глаз, пока в тостере поджаривались два вафельных коржа с шоколадной крошкой — ее любимое лакомство. Эмма сидела, безвольно свесив руки, и тоже наблюдала за ним, но не смотрела в упор. И кухню не оглядывала вовсе. Вообще не реагировала — никаких милых глупых историй, никакой болтовни о школе.
Вафли выпрыгнули из тостера. Он намазал одну из них маслом, полил сиропом, накрыл сверху второй, положил на тарелку и поставил перед девочкой. Сел и сам. Третий стул — стул мамули — по-прежнему пустовал. Но ведь дверной звонок мог вновь подать голос.
— Ешь, — сказал он.
Эмма еще не взяла вилку. Он отрезал кусочек вафли, поднес к ее рту. Девочка не разжала губ.
— Не хочешь?
Он отправил отрезанный кусок в рот, пожевал, показывая, как это делается. Предпринял вторую попытку — снова никакой реакции. В глазу Гари навернулась слеза и скатилась по щеке. Теперь он понял, что с его дочерью произошло что-то ужасное, но решительно отогнал эти мысли.
Она была рядом, она вернулась домой.
— Пойдем.
Ой повел девочку в ее спальню на втором этаже. Вошел в комнату, Эмма осталась на пороге. Огляделась. Вроде бы что-то узнала, увидела что-то знакомое из далекого прошлого. Такой взгляд мог бы быть у глубокой старухи, которая каким-то чудом вернулась в спальню своей молодости.
— Тебе нужно поспать, — сказал Гари и начал рыться в ящиках комода в поисках пижамы.
Эмма по-прежнему стояла в дверях, свесив руки по бокам. Гари повернулся, держа в руке пижаму.
— Хочешь, чтобы я тебя переодел?
Он опустился на колени и снял с Эммы платье — его обычно очень скромная дочь не запротестовала. Гари увидел новые ссадины, большой синяк на груди. Ее ноги были ужасно грязные, в трещинках больших пальцев запеклась кровь. Тело Эммы пылало.
Никакой больницы! Свою дочь он больше никуда не отпустит, глаз с нее спускать не будет!
Гари наполнил ванну негорячей водой и посадил в нее дочь. Сам присел рядом и аккуратно провел намыленной салфеткой по ссадинам. Эмма даже не поморщилась. Он вымыл шампунем и кондиционером ее грязные прямые волосы.
Эмма смотрела на него темными глазами, но никак не реагировала. Пребывала в трансе. Или в шоке. Травма…
Он сделает все, чтобы ей стало лучше!
Гари надел на Эмму пижаму, достал из плетеной корзины в углу большой гребень и принялся расчесывать светлые волосы дочери. Гребень застревал в путанице волос, но девочка не морщилась, не жаловалась.
«Это галлюцинация, — подумал Гари. — Я потерял связь с реальностью».
Потом — он все еще расчесывал дочке волосы — пришла новая мысль: «А наплевать, черт побери!»
Гари откинул одеяло, уложил дочь в кровать, как привык укладывать, когда она была совсем маленькой, укрыл, подоткнул одеяло. Эмма лежала, не шевелясь, ее черные глаза были открыты.
Гари замялся, прежде чем наклониться и поцеловать ее в горячий, ничуть не менее горячий лоб. Она больше походила на призрак его дочери, чем на реальную, живую Эмму. Призрак, чье присутствие он мог только приветствовать. Призрак, который он мог любить.
Гари оросил лоб Эммы слезами благодарности.
— Спокойной ночи, — пожелал он дочери и не получил никакого ответа.
Эмма лежала неподвижно в розовом свете ночника, уставившись в потолок. Она не признавала отца… Не закрывала глаз… Она ждала не сна. Ждала… чего-то еще.
Гари прошел в свою спальню, разделся, лег, но, конечно же, не заснул. Он тоже чего-то ждал, только не знал, чего именно.
Пока не услышал.
С порога его спальни донесся мягкий скрип. Гари повернул голову и увидел силуэт Эммы. Его дочь стояла в дверях. Она подошла поближе, вынырнув из тени, — маленькая фигурка в ночном сумраке комнаты. Остановившись у его кровати, дочь помедлила, а затем широко раскрыла рот, будто в сладком зевке.