Страница 40 из 97
Столь внезапное нападение стерло улыбки с лиц зевак. Забава грозила превратиться в драку. Толстяк повернулся и шагнул на проезжую часть, все еще сжимая в кулаке искусственные волосы. Толпа двинулась следом, напитываясь злобой и выкрикивая ругательства. Феликс возглавил шествие и направился к островку безопасности посреди площади. Увертываясь от сигналящих автомобилей, Гус двинулся туда же, но в стороне от толпы. Он громко взывал к Феликсу, прося его не ввязываться в это дело: ясно было, что добром оно не кончится.
Толстяк приблизился к семье, которая стояла на островке, любуясь ночной Таймс-сквер, и начал оттеснять ее едва ли не под колеса проезжавших автомобилей. Когда глава семейства попытался вмешаться, толстяк с силой ударил его. Гус узнал ту самую семью, что сидела в ресторанчике за соседним столом. Мать, похоже, и не думала защищаться — она заботилась лишь о том, чтобы прикрыть глаза детей и уберечь их от вида обнаженной мужской плоти. Толстяк схватил ее сзади за шею и прижал к своим болтающимся жирным грудям и обвисшему животу. Рот безумца открылся, будто он хотел поцеловать женщину, но… поцелуя не последовало. Рот продолжал открываться, как пасть змеи. Раздался тихий щелчок — нижняя челюсть явно вышла из суставов.
Гус не питал особой любви к туристам, но сейчас он даже не подумал о том, что делает: в считаные мгновения Гус оказался позади толстяка и обеими руками захватил его шею в «стальной зажим». Напряг мускулы, пытаясь лишить безумца воздуха, однако шея толстяка под всеми складками жира оказалась на удивление мускулистой. Впрочем, позиция Гуса была более удачной, так что толстяку пришлось отпустить мать, которая повалилась на отца перед кричащими детьми.
Теперь Гус оказался в сложном положении. Он крепко держал голого мужчину, а тот ворочался как медведь и молотил его локтями. Феликс шагнул к толстяку спереди, чтобы помочь Гусу, но остановился и вытаращился на лицо голого мужчины, будто увидел что-то совсем уж нехорошее. Несколько парней, оказавшихся позади Феликса, отреагировали точно так же, другие в ужасе отвернулись. Однако, в чем было дело, Гус видеть не мог. Он чувствовал, как шея голого парня ходит под его руками волнами, и это было очень неестественно, будто толстяк хотел проглотить что-то, но это что-то перемещалось не сверху вниз, а из стороны в сторону. На лице Феликса было написано крайнее отвращение. Гус подумал, что толстяк, возможно, задыхается, поэтому он чуть ослабил захват, и…
…И этого хватило, чтобы голый мужчина со звериной силой безумца врезал ему в бок волосатым локтем.
Гус упал на пешеходный островок, шляпа слетела с его головы и покатилась под колеса автомобилей. Гус вскочил, ринулся за шляпой и деньгами, но дикий крик Феликса заставил его резко повернуться. Голый толстяк с маниакальной страстью заключил Феликса в объятие, прильнув ртом к его шее. Гус увидел, как рука его друга что-то вытащила из заднего кармана. Блеснуло выкидное лезвие.
Гус добежал до Феликса до того, как тот успел пустить в ход нож. Он врезался плечом в бок толстяка, послышался хруст ломающихся ребер, и эта куча жира повалилась на асфальт. Феликс тоже упал. Гус увидел кровь, текущую из горла Феликса, и — вот это испугало его больше всего — неприкрытый ужас на лице своего compadre. Феликс сел, отбросил нож и схватился за шею. Гус никогда не видел его таким. Он чувствовал, что произошло — нет, не произошло, а происходило — что-то ненормальное, но не понимал, что именно. И знал, что должен действовать немедленно, если хотел, чтобы его друг снова был в порядке.
Гус потянулся к ножу. Его пальцы охватили черную узловатую рукоятку в тот самый момент, когда голый толстяк поднялся на ноги. Безумец стоял, прикрывая одной рукой рот, словно пытался что-то там удержать. Что-то шевелящееся. Кровь пятнала его толстые щеки и подбородок… кровь Феликса… а потом он двинулся на Гуса, вытянув перед собой другую руку.
Толстяк метнулся вперед — очень быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека таких размеров, — и резко толкнул Гуса в грудь, прежде чем тот успел среагировать. Гус упал, стукнувшись обнаженной головой об асфальт, и все звуки на мгновение исчезли. Он лишь увидел, как над ним неспешно плывут рекламные щиты Таймс-сквер, словно бы снятые рапидом… Вот на него уставилась фотомодель в одних лишь трусиках и лифчике… А вот ее место занял кто-то большой… Этот большой навис над Русом, загораживая весь мир… Он смотрел на Гуса пустыми, черными глазами, и во рту у него что-то шевелилось…
Мужчина упал на одно колено, выхаркивая из себя эту штуковину. Розовая и голодная, она метнулась к Гусу со скоростью языка лягушки, охотящейся на насекомых. Гус рубанул по штуковине ножом, потом еще и еще раз — так спящий человек сражается в кошмарном сне с неведомым чудовищем. Гус не знал, что это такое, — он хотел лишь, чтобы эта дрянь не прикасалась к нему, хотел ее убить. Голый отпрянул, заверещал, а Гус продолжал махать ножом, нанося удар за ударом в его шею, кромсать горло толстяка в клочья.
Потом Гус откатился в сторону, а голый толстяк встал во весь рост. Из его ран текла не красная кровь — это была какая-то белая жирная субстанция, более густая и блескучая, чем молоко. Толстяк оступился на бордюрном камне и повалился спиной вперед под автомобили.
Водитель пикапа попытался затормозить. Лучше б он этого не делал. Передние колеса перекатились через толстяка, а вот одно из задних остановилось точно на его голове, расплющив череп.
Гус с трудом поднялся на ноги. Голова еще кружилась после падения. Он посмотрел на нож Феликса, который держал в руке. На лезвии были белые пятна.
И тут кто-то врезался в него сзади, обхватил руки, снова повалил на мостовую, больно приложив плечом. Гус отреагировал, словно толстяк напал на него снова, — начал извиваться и молотить ногами.
— Брось нож! Брось его!
Гус сумел обернуться и увидел трех красномордых копов, а за ними еще двух, уже нацеливших на него пистолеты.
Гус выпустил нож. Позволил завернуть руки себе за спину, где на них защелкнули наручники. В его крови вновь забурлил адреналин.
— Теперь-то вы тут как тут, вашу мать!
— Перестань сопротивляться! — Один из копов с треском ткнул Гуса лицом в асфальт.
— Он напал здесь на семью. Спросите вон их!
Гус повернул голову.
Туристов и след простыл.
Толпа зевак тоже рассосалась. Остался только Феликс, который, оцепенев, сидел на краю островка безопасности, держась за шею. Один из копов — на нем были синие перчатки — подскочил к Феликсу и повалил, прижав коленом к асфальту.
А позади Феликса Гус увидел некий черный предмет, укатывающийся все дальше от островка безопасности. Это была его шляпа, с грязными деньгами под лентой внутри. Колеса проехавшего такси превратили шляпу в плоский блин, и Гус подумал: «Вот тебе и Америка…»
Гари Гилбартон налил себе виски. Семья — родственники с обеих сторон — и друзья наконец-то ушли, оставив в холодильнике остатки еды, принесенной в четырех контейнеpax, и корзинки для мусора, набитые салфетками. Завтра они вернутся к привычной жизни, а потом будут еще долгие годы рассказывать о случившемся…
Моя двенадцатилетняя племянница была в том самолете…
Моя двенадцатилетняя кузина была в том самолете…
Двенадцатилетняя дочь моего соседа была в том самолете…
Бродя по своему девятикомнатному дому в зеленом пригороде Фрибурга, Гари ощущал себя призраком. Он прикасался к разным вещам — к стулу, стене… и ничего не чувствовал. Жизнь потеряла смысл. Конечно, оставались воспоминания, они могли облегчить боль, но, скорее, грозили свести с ума.
Он отключил все телефоны, после того как начали звонить репортеры, желая узнать хоть что-нибудь о самой юной из умерших в самолете. Якобы чтобы добавить истории трогательности. Какая она была? — спрашивали они. Гари потребовался бы остаток жизни, чтобы написать один абзац о своей дочери, Эмме. И это был бы самый длинный абзац в истории.