Страница 42 из 73
XXXVIII Легка на помине
Всё ещё 22 февраля
Он прислушался, что-то вновь происходило за дверью. “Подслушивают, – прошептал он, – я так и знал”.
Это был скрип колёс.
“О, – воскликнул жилец, – вот это да! Вот так номер”.
Кресло-каталка застряло в дверях, ворочалось так и сяк, наконец, удалось протиснуться. Доктор медицины Арон Каценеленбоген, пятясь, вкатил кресло спинкой вперёд, развернул, сморщенное личико показалось из-за подлокотников, сильно состарившаяся Анна Яковлевна, подняв ветхую аристократическую ручку, приветствовала жильца.
Что касается доктора, то он выглядел по-прежнему импозантно, однако заметно похудел.
“Всё бывает, – молвила Анна Яковлевна, отвечая на безмолвный вопрос писателя, – представь себе: всё бывает. Даже то, чего не бывает...”
Она поглаживала тощую седовласую обезьянку у себя на коленях.
“Не так-то просто было тебя разыскать, – заметил доктор. – Забраться в такую дыру – это надо уметь”.
“Но я вижу, ты не забыл язык, это меня радует”, – поглядывая на стол, сказала Анна Яковлевна.
“Это ваша книга...”
“Можешь оставить её у себя. Она мне не нужна. Кто эта девочка, – твоя дочь?”
Девочки след простыл. Может быть, оттого, что она родилась, когда вас давно уже не было на свете, думает писатель. Может быть, это просто несовместимость времён.
“Да, мы не виделись тысячу лет. Как ты жил эти годы? – Она озирала убогое жильё, покачивала маленькой лысеющей головой. – Кажется, ты не слишком преуспел в жизни... или я ошибаюсь? Господа, помогите мне выбраться”.
Вдвоём подхватили старушку, усадили на табурет, где перед этим сидела юная слушательница. Доктор Каценеленбоген опустился в освободившуюся каталку. Подняв остатки некогда соболиных бровей, Анна Яковлевна поглядывает на стол, на исписанные и исчёрканные страницы.
На ней длинное тёмное платье, вязаная кофта, она встряхивает перед ухом спичечным коробком, как бывало, и, конечно, ни одной спички не осталось; доктор, приподнявшись, протягивает ей факел зажигалки. Запах бензина, дивный аромат дешёвых папирос. Мальчик ёрзает на диване, убедительная просьба не забираться с ногами! Всю зиму снег свозили с переулка во двор, снег стоит горой в венецианском окне, в комнате бело, и в углу за комодом нагая дама никак не может выбраться из бокала.
Дым тонкой струйкой вытекает из увядших уст Анны Яковлевны. Чёрный дым вылетает толчками из прямоугольной трубы крематория. Кто это изготовляет такие скверные папиросы?
“Дукат, – сказал писатель, – по-моему, фабрика существует до сих пор”.
“Странно. Ведь дукат – это от слова ducatum. Ты куришь?”
“В лагере курил. Махру”.
“Qu’est-ce que c’est que cette махра?”
“Махорка”, – пояснил доктор Каценеленбоген.
“Ну, рассказывай, я хочу знать”.
Что рассказывать? О чём? Писатель пожимает плечами.
“Когда вы вернулись?”
“Я один вернулся. Сбежал из эвакуации”.
“Да, да, конечно... память, память стала никуда”, – кряхтит Анна Яковлевна и кивает сморщенной старушечьей головой.
“А мама в конце войны”.
И так как за этим должен последовать другой вопрос, он объясняет: Донской монастырь. Недалеко от...
“От меня, – сказала Анна Яковлевна, – можешь не стесняться. А твой отец?”
“Мой отец пропал без вести. Зимой сорок первого”.
“Да, да, – вздыхает она. – Страшная зима. Не правда ли, доктор?”
“Вы правы, дорогая, – сказал доктор Каценеленбоген. – Зима была ужасная. Хотя лично я до неё не дожил”.
“Немцы всё ещё в России?”
Доктор Каценеленбоген дипломатично кашлянул.
“Э! э! э! – вскричала Анна Яковлевна. – Софи! Не сметь!.. Она не выносит папиросного дыма”.
Совершив в воздухе дугу, голая и тощая, того особенного цвета, который напоминает покрытый плесенью шоколад, обезьянка плюхнулась на стол.
“Софи, назад!” – громыхнул доктор, но было поздно. Раскорячившись на столе, высоко подняв загнутый кренделем хвост, Софи выдавила из себя комок и ещё один комок.
“Ужас, – пробормотала Анна Яковлевна, – что за воспитание...”
“Софи! и тебе не стыдно?” – внушительно сказал доктор Каценеленбоген.
“Для библиотеки”, – пропищала Софи, показывая чёрной лапкой на запачканную, поруганную рукопись.
“Какой ещё библиотеки?”
“В Козловском переулке, в уборной”.
“Боже мой, откуда ты знаешь о Козловском переулке, тебя ещё не было на свете...”
“Ничего, я сейчас уберу”, – бормотал писатель.
Он явился с железным совком для выгребания золы из печки, молча стряхивал жёлто-коричневые колбаски с рукописей.
“Поди прочь, не хочу с тобой разговаривать, – говорила Анна Яковлевна. Обезьянка снова сидела у неё на коленях. – Я тебя больше не люблю...”
Наступило неловкое молчание.
“О-о... моя спина. Не могу сидеть на этих табуретках. Доктор, отчего у меня болит спина?”
“Это позвоночник. Возрастные изменения”.
“И вы ничего не предпринимаете!”
Доктор Каценеленбоген ограничился неопределённым жестом.
“Вообще, что это за манера сваливать всё на возраст. Я была не такой уж старой!”
Удивительные вещи происходят, а впрочем, так и бывает, когда после долгой разлуки ужасаешься, до чего изменился человек, а потом видишь, что он всё такой же. Доктор, конечно, сильно сдал за эти годы, но вот прошло каких-нибудь четверть часа, и перед тобою прежний доктор Каценеленбоген, медицинское светило Куйбышевского района, величественный, массивный, с перстнем на пальце, с собственной практикой, которую он сумел сохранить в почти уже построенном обществе социализма, и вывеской у входа в прекрасный старый дом на Чистых прудах.
Сопя, доктор тянет губы к мясистому носу, приподнимает седую бровь.
Анна Яковлевна:
“Прекрасно знаю, что вы хотите сказать. Что присутствие врача – само по себе терапевтическое мероприятие. Mon Dieu! сколько можно повторять одно и то же”.
Экс-баронесса вновь покоится в кресле; правда, это уже не верное старое кресло из комнатки-кельи в Большом Козловском. Анна Яковлевна восседает в инвалидном кресле-каталке.
“Совсем дырявая память! – вздыхает она. – Я ведь знала, помнила, как вы с мамой вернулись из эвакуации... (Писатель не возражает). А ты, если не ошибаюсь, поступил в университет?”
“Не ошибаетесь”.
“Не хочу мучать тебя бестактными вопросами, ты уж прости меня. Ты, кажется, снова уехал... надолго?”
“Уехал... на северо-восток”.
Доктор Каценеленбоген заметил, что пребывание в здоровом северном климате имеет свою положительную сторону.
“Это верно”, – сказал писатель.
Анна Яковлевна спрашивает, отчего он не живёт в их квартире, и снова ничего не остаётся, как в ответ пожать плечами.
“Извини мою назойливость, я не совсем понимаю. Но меня интересует. Чем ты всё-таки занимаешься? На что ты живёшь?”
“Я занимаюсь... – пробормотал он, – вы же видите”. (Кивок в сторону стола).
“Je m’y attendais... я так и подумала. Удаётся что-нибудь зарабатывать?”
“Для этого надо печататься”.
“Я могу похлопотать, – сказал доктор Каценеленбоген. – У меня сохранились кое-какие связи”.
Писатель поблагодарил. Анна Яковлевна возразила:
“Дорогой мой, вы меня просто изумляете. Какие связи?! В вашем положении... я хочу сказать, в нашем положении”.
Она умоляюще взглянула на писателя, украдкой постучала пальцем по лбу.
“Что касается заработка, – продолжал он, – я работаю. Или, вернее, работал. Она меня устроила”.
“Эта женщина?”
“Ну да. Ваша племянница”.
“Мой Бог, какая она мне племянница. Седьмая вода на киселе... Скажи мне... (понизив голос) ты с ней в близких отношениях?”
“В общем, да”.
Доктор Каценеленбоген изобразил на лице понимающую мину.
“Она тебя любит? Почему ты на ней не женишься?”
“Дорогая, почему молодой человек непременно должен...”
“Доктор, молчите. Я знаю, что вы хотите сказать”.