Страница 41 из 73
Кого-то надо просить. Тут он спохватился, что всё ещё едет. Пустой вагон гремит на стыках, огни туннеля несутся за тёмным стёклом, где смутно маячит его отражение, два солдата в зелёных бушлатах, в шапках поддельного меха со звёздочкой качаются в тамбуре перед погасшей печкой. Да, сказал он себе, хронология в самом деле есть мнимость.
XXXVII Всё, что не разрешено, – запрещено
22 февраля 1957
Кто-то дёргал за ручку. Это не могли быть они. Скорее какой-нибудь сосед... подосланный стукач. Кто-то пытался к нему проникнуть.
Хрустнула ржавыми суставами дверь. Явился некто. Она стоит на пороге. Оба уставились друг на друга. Наконец, она спросила: “Ты кто?”
Что он мог ответить?
“Я здесь живу”.
“Что ты тут делаешь?”
Писатель скосил глаза на бумаги, на книжку, пожал плечами. Она приблизилась.
“Что ты читаешь?”
“Книгу, – сказал он. – Вот. Ты ведь умеешь читать?”
Подумав, она ответила:
“Это не по-русски”.
Есть такая страна, объяснил он, Франция.
“Ты приехал оттуда?”
“В некотором смысле – да”.
“Как тебя зовут?”
“А тебя?”
“Не скажу”.
“Ну и я не скажу”.
Помолчали.
“Швабра Анисимовна – твоя бабушка?”
Да, так, кажется, звали сумасшедшую старуху. Не ответив, девочка повернулась и выбежала из комнаты, писатель снова пожал плечами.
Через минуту она вернулась с огромным ломтём хлеба, намазанного повидлом. Оба стали есть, откусывая по очереди.
“Вытри руки, – сказал писатель, когда хлеб был доеден. – И на платье накапала. Нельзя быть такой неаккуратной”.
Он добавил:
“Что же ты стоишь?”
Снова молчание, девочка ёрзает на табуретке, устраиваясь поудобней.
“А я тебя ждала”.
“Вот как. Почему?”
“Потому что ждала”. Ответ, не лишённый логики.
“Разве ты меня знала?”
“Я знала, что ты вернёшься”.
“По правде сказать, – заметил писатель, – я в этом не был уверен”.
“В чём?”
Он был непонятлив, ей пришлось повторить вопрос: в чём же он не был уверен?
“Что я вернусь”.
“Понимаю. Ты хочешь снова туда уехать”.
“Как тебе сказать...”
Ему хотелось ответить – да, уехать, но не “туда”, а прочь, назад в детство. Но разве это так трудно? Дух тридцатых годов витает в комнате с топчаном и щелястым полом, и вы оба ровесники.
Il y avait déjà bien des a
Листаешь пожухлый томик, принадлежавший Анне Яковлевне. Та самая книжка, которую разглядывал милиционер на вокзале, вместе с тобой она тянула лагерный срок. А должно быть, когда-то мерцала золотыми буквами на корешке, за стеклом, в дубовом шкафу, в сгоревшем особняке Тарнкаппе.
“А это что?” – девочка показала на бумаги.
“Это секрет”.
“Почему?”
“Если об этом узнают, мне снова придётся уехать”.
Твои акции повысились. У собеседницы заблестели глаза.
“Ну хорошо, – сказал писатель, – пусть это будет наш общий секрет. Клянёшься, что никому не скажешь?”
Она усердно кивает.
“Всеми страшными клятвами”.
Она поклялась всеми страшными клятвами.
“Теперь пойди посмотри, не подслушивает ли кто”.
Девочка сползла с табуретки. На цыпочках приблизилась к двери, выглянула в сени.
“Бдительность, – изрёк писатель, подняв палец. – Бдительность прежде всего”. Он перебирал исписанные листы.
Решительно ничего необыкновенного не произошло в этот бледный, анемичный день, в позднюю пору обветшалой зимы. Но ты чувствуешь: настал исторический час. Писатель, у которого появился хотя бы один слушатель, – это уже совсем не то, что писатель без слушателей и читателей. Разоблачить себя, свой тайный порок, стукнуть себя в грудь, объявить всенародно – хотя бы народ был представлен семилетней девчушкой, – чем ты, собственно говоря, занимаешься.
Как если бы он оставил своё переодетое “я” в костюмерной, стёр с лица грим, вышел на подмостки, и все увидели, кто он такой на самом деле. Как если бы не умеющего плавать посадили в утлую лодчонку без весёл; как если бы слушатель, которому ты доверился, осыпал тебя похвалами. И – побежал докладывать.
Всё, на что нет специального разрешения, запрещается. Если что-нибудь не запрещено, это не значит, что разрешено. Всё, что делается самовольно, есть преступление.
Впрочем, если бы это не было преступлением, не стоило бы писать. Оригинальная логика, не правда ли?
Он всё ещё перебирает листки.
“Здесь эпиграф, но мы его не будем читать...”
Он откашлялся.
Некогда в тридевятом царстве...” –
остановился и взглянул на девочку.
“Это такая сказка?”
“Отчасти”.
Некогда в тридевятом царстве, в переулке у Красных Ворот жила Анна Яковлевна Тарнкаппе. В те времена уже никаких ворот не существовало. Не было деревьев на Садовом кольце, смутно помнится Сухарева башня, слышатся звонки трамвая на Мясницкой, маячит керосиновая лавка на углу проезда. От особняка, где родился Лермонтов, не осталось следа.
“Ну как?” – спросил он. Ответа не было, девочка сучила ногами, ёрзала на своей табуретке, упираясь ладонями в деревянные рёбра. Сейчас, подумал он, спрыгнет и убежит.
“Как тебе эта проза?”
Зато в переулке за последние сто лет, кажется, ничего не менялось. Поэтому не следует удивляться, если история, о которой однажды тебе поведала Анна Яковлевна...
“Мне?” – спросила девочка.
Он помотал головой.
“А кому?”
“Не знаю. Дальше будет видно”.
Поэтому не следует удивляться случаю, который произошёл... случаю, о котором...
Поэтому не приходится удивляться...
Писатель испустил тяжёлый вздох.
“Нет, – сказал он угасшим голосом, – это невозможно”.
Схватил вставочку и вперился в исписанный лист.
“Понимаешь, так писать не-воз-мо-жно!”
“А как?”
“Гм”.
Не дождавшись внятного ответа, она спросила, кто это.
“Анна Яковлевна? Была такая... дальше всё становится ясно. Она живёт в коммунальной квартире. То есть её уже давно нет!”
“Кого нет?” Дети не устают задавать вопрос за вопросом. Этого требует ритуал беседы.
Писатель отшвырнул перо, взбил поредевшие волосы на голове, воззрился на девочку.
“В этом всё дело: она одновременно здесь и там”.
“Где – там?”
Неужели непонятно: там, в другом времени. Ему стало легче при упоминании об Анне Яковлевне. Он даже немного развалился, если допустить, что можно развалиться, сидя на табурете.
“Вообще-то всё так и было, – сказал он. – За исключением того, что выдумано”.
Значит, спросила девочка, это сказка?
“В некотором роде, да. Но я говорю тебе, что если не считать того, что я придумал, всё остальное правда. Мне было тогда немного больше, чем тебе. И вот теперь мне кажется, что, например, этот визит, ночью, когда он приехал на извозчике, мнимый, а может, и действительный родственник, я тебе сейчас прочту, – вот это, мне кажется, как раз не фантазия”.
Il en est ainsi de notre passé. C’est peine perdue que nous cherchions à l’évoquer, tous les efforts de notre intelligence sont inutiles. Il est caché hors de son domaine et de sa portée, en quelque objet matériel (en la sensation que nous do
“Если ты будешь слушать внимательно, – торжественно сказал писатель, – я посвящу этот роман тебе”.
25
Так же обстоит дело и с нашим прошлым. Пытаться воскресить его - напрасный труд, все усилия нашего сознания тщетны. Прошлое находится вне пределов его досягаемости, в какой-нибудь вещи (в том ощущении, которое мы от неё получаем), там, где мы меньше всего ожидали его обнаружить. Найдём ли мы эту вещь при жизни или так и не найдём - это чистая случайность.
Марсель Пруст, «По направлению к Свану» (фр.)