Страница 43 из 73
“О женитьбе не может быть речи, – сказал писатель. – Мы принадлежим к разным этажам общества”.
“Но ты выражаешься прямо как в старорежимные времена! Что ты хочешь этим сказать?”
“То, что сказал”.
“Но ты её любишь?”
Писатель взглянул на Анну Яковлевну ничего не выражающим взглядом, посмотрел на рукопись со следами безобразия. Вопрос застыл на сморщенном личике Анны Яковлевны. Доктор Каценеленбоген обнаружил в нагрудном кармане своего пиджака сигару и занялся раскуриванием.
“Я не могу любить, – помолчав, сказал писатель. – Это свойство во мне убито”.
“Что ты говоришь! Человек не может существовать без любви”.
“Очень даже может”.
“Я бы хотела знать, что ты пишешь: рассказы, романы?”
“В этом роде”.
“В моё время считалось, что романов без любви не бывает. Слово роман, собственно, и означало любовную связь. Как можно писать роман и не иметь представления о том, что такое любовь! – Писатель молчал. – Что же вас связывает?”
“Что связывает... – Он усмехнулся. – Вероятно, постель”.
“Немаловажный фактор”, – заметил, выпуская дым, доктор Каценеленбоген.
“Доктор, не пытайтесь изображать из себя циника. Вам это совершенно не к лицу!”
“А также благодарность, – продолжал писатель. – Она приняла во мне большое участие. Не оттолкнула меня. Вам, может быть, неизвестно, что значит вернуться оттуда... Люди шарахались от меня, как от привидения. А она... И кроме того... вы спрашиваете, что нас связывает...”
“О! – и Анна Яковлевна всплеснула руками, сокрушённо закивала, – я так и знала! Подтверждаются мои самые худшие предположения. Вы слышите, доктор, они вместе курят опиум!”
“Нет, – сказал писатель, – не опиум. Теперь опиум не курят”.
“А что же курят?”
“Ничего. Теперь колются”.
“Колются, чем? Ах, впрочем, всё равно... Доктор! Вы медик, и вы молчите?”
Доктор Каценеленбоген отложил в сторону сигару.
“Я бы хотел взглянуть, – проговорил он. – Ну-ка, засучи рукав, живо. М-да. Совершенно верно. Именно так. Часто?”
“Нет, не часто”, – сказал писатель.
“Что касается Валентины, от неё всего можно ждать, – со вздохом сказала Анна Яковлевна. – До чего мы дожили. Так что же это за работа, которая даёт тебе возможность проживать в этой избе?”
“Возможность проживать мне предоставляет милиция”, – ответил писатель.
“Позволю себе заметить, – вставил доктор, – что нам с трудом удалось тебя разыскать”.
“Я посудомой. Мою посуду”.
Он попытался объяснить, что в столице развёрнуто большое строительство. Помнит ли Анна Яковлевна, где находилась Калужская застава? Так вот, ещё дальше. Там огромная гостиница. Горы посуды с остатками яств.
“Представляю себе, что это за яства. Значит, это она тебя устроила? Вероятно, она там занимает высокую должность”.
“Горничная”.
“Как! – удивилась Анна Яковлевна. – Я не понимаю. Ты говоришь, вы принадлежите к разным социальным слоям. Если она всего-навсего горничная, обыкновенная femme de chambre... разве расстояние между вами так уж велико?”
“Простите, Анна Яковлевна, – сказал писатель. – Je craindrais d’offenser vos oreilles”.
“Но я хочу всё знать о тебе. Валентина меня не интересует. Если я спрашиваю, то лишь потому, что ты связан с ней...”
“Мы всё хотим знать”, – сказал доктор Каценеленбоген.
“В обязанности горничной входит обслуживание гостей”.
“Угу. Обслуживание? – задумчиво переспросила Анна Яковлевна и опустила глаза на уснувшую обезьянку, которая была удивительно похожа на Анну Яковлевну. – Должна сказать, что в моё время в борделях подвизались более привлекательные девушки... Да, но... ты сказал, что работал”.
“Я так сказал?”
Анна Яковлевна переглянулась с доктором.
“А сейчас?”
“Сейчас не работаю”.
“Понимаю. Ты узнал, кто она такая, и уволился”.
“Не совсем так. Дело в том, что её покровитель... одним словом, там произошла неприятная история, меня стали тягать, и я подумал, что мне лучше уйти”.
Анна Яковлевна тяжко вздыхает. Я устала, говорит она. Анна Яковлевна оглядела писателя. Ни тени осуждения в её взоре, лишь горечь и сострадание.
“Как же ты опустился, бедный мой мальчик...” – пробормотала она.
Писатель лежал на топчане, эх, думал он, какая глупость. Надо было расспросить её как следует. Уточнить подробности, которые так нужны. Откуда взялась эта картина – голая девушка в бокале. Что стало с соседями, куда они делись. Что произошло с самой Анной Яковлевной. Тысяча вопросов.
Дым её папироски всё ещё стелился в воздухе. Витал аромат докторской сигары. Всё забывается. Он дал ей просто так исчезнуть.
Однако... не для того ли она явилась, чтобы напомнить?
Он встал, засунул руки в карманы холстинных штанов, взад-вперёд он расхаживает по своей masure, уставясь в щербатый пол. Встряхнуть жестяную лампу, есть ли ещё керосин. Писатель сидит за столом, отупело перелистывает бумаги.
XXXIX Вдвоём и смуглая Венера
Назад (путаница, вызванная более серьёзными причинами, нежели забывчивость)
31 декабря 1956
У всех пациентов независимо от вида употребляемого снадобья наблюдались аффективные нарушения. В течение длительного времени у них преобладал неустойчивый, часто сниженный фон настроения. У большинства отмечались повышенная возбудимость, истероподобные формы реагирования, эмоциональная лабильность. Периодически возникало чувство враждебности и агрессивности к окружающим.
“Ну и что?” – спросила она.
У 61% больных в разные периоды возникал страх перед будущим из-за отсутствия уверенности в том, что они смогут удержаться перед соблазном очередного употребления препарата, страх покончить с собой – вскрыть вены, повеситься, выпрыгнуть из окна.
“Тут первый этаж, тут не выпрыгнешь”.
“Есть другие способы”.
“Ты что, струсил? Небось там уже пробовал”.
“Там? – Он усмехнулся. – Ты не представляешь себе, что – там”.
Она напевает:
Новый год, порядки новые... Колючей проволокой лагерь оцеплён.
“Ого. Это ты откуда набралась?”
“Ниоткуда”.
“У тебя есть эта пластинка?”
Она напевает знаменитое танго: “Брызги шампанского”.
“Была. Кругом глядят на нас глаза суровые. Ля-ля, ля-ля, тара-тата, тара-тата. Не пробовал, так попробуй. Надо же когда-нибудь”.
“Ты так думаешь?”
“Я так думаю. Я что тебе скажу – вся жизнь становится другой. Потом поймёшь, без этого жизнь не в жизнь. А насчёт здоровья – это всё больше разговоры. Мало ли что там написано. Они тебе наговорят”.
“Кто это, они”.
“Вот я: что я, больная, что ли. Я себе сейчас сделаю, ты посмотришь. А потом тебе. Дурачок, я же тебя люблю, если бы не любила, никогда бы не узнал. Разве по мне что-нибудь видно? Здоровью не вредит, это только так запугивают”.
“Всё ясно”, – сказал писатель.
“Да хотя бы и вредило – что нам терять? Всё равно до старости не доживём. Эх, милый. Да если б не штоф...”
“Штоф”.
“Ну да. Он там живёт, он живой, а ты не знал? Спит в ампуле, всё равно как ребёнок в материной утробе. Ты его впусти в кровь, он проснётся. Если бы не он, я бы давно уже лапти откинула, ручкой махнула бы всем вам”.
“Кому – вам”.
“Мужикам. Давно бы себя порешила”.
“Откуда это у тебя”.
“Оттуда. Нечего спрашивать. Откуда у всех. Чего это я разболталась. Давай... Главное соблюдать стерильность. А то занесёшь какую-нибудь заразу. Чужим шприцом ни в коем случае, и свой никому не давать. Можно просто в бедро, поглубже. Но самое лучшее вот так. Сначала прокипятить. Потом жгут. Баян обязательно сполоснуть, дистиллированной водой, я специально в аптеке покупаю”.
“Баян?”
“Да что ты, первый раз, что ли, слышишь. Вот; во-о-от... Теперь подождать немного. Сейчас начнёт забирать. Сперва как будто съезжаешь куда-то”.
“На тот свет”.
“Скажешь ещё”.