Страница 36 из 53
— Мы должны любить друг друга или умереть! — восклицает она.
— А? — отзывается Банни и старается отвести глаза, старается их не поднимать, старается держать их закрытыми.
— Ну просто вы кажетесь мне таким грустным, — доносится до него голос миссис Брукс.
— А? Что? Грустным? — переспрашивает Банни, выдергивает руку и с силой захлопывает чемоданчик с образцами. Старушка слепо оглядывается по сторонам, и ее вытянутая рука бессмысленно карябает воздух.
— Простите меня, — говорит она, терзаемая угрызениями совести. — Я не хотела вас расстроить, пожалуйста, извините! Руки старухи молотят огорченное пространство перед ней.
— Я провожу вас, — говорит она. Банни встает, по-прежнему не поднимая головы и закрывая уши руками.
— Не стоит беспокойства, миссис Брукс, — мрачно бросает он и, нагнувшись, ловко и бесшумно подхватывает со стола обручальные кольца старушки и бросает их в карман пиджака.
— Я сам найду дорогу, — говорит он. Банни с вызовом поворачивается к “безендорферу” как раз в тот момент, когда его жена-призрак покидает комнату: крутящийся стул уже пуст, а воздух лишь слегка покачивается. Он отворачивается, похлопывает себя по карману, отодвигает с глаз напомаженный локон и думает: “А пошли бы вы все”.
Глава 22
Оказавшись на улице, Банни некоторое время стоит на дорожке перед домом и позволяет слабым отголоскам дневного солнца и легкому морскому ветерку коснуться его лица и сдуть с него приторную атмосферу заросшего пылью дома старухи — места, в которое являются духи. Его рубашка пропиталась потом, Банни ежится от холода, оглядывается по сторонам и замечает, что скворцы улетели. Из квартиры миссис Брукс, кажется, по-прежнему доносятся тяжелые похоронные фортепьянные аккорды, но до конца он в этом не уверен.
Банни идет по набережной и, свернув за угол, видит одновременно несколько любопытных вещей. Вопервых, рядом с “пунто” стоит женщина-полицейский и что-то говорит в рацию, или “уоки-токи”, или как там это у них называется. Во-вторых, на ней голубая суконная форма, из-за которой ее сиськи выглядят очень властно и грозят лишением свободы, и это немедленно бьет Банни прямиком в член. И наконец, в-третьих, она определенно не лесби, потому что задница у нее приподнятая и невероятно подтянутая. И только когда он подходит к ней совсем близко, все еще борясь с грохотом фортепиано в голове, Банни задумывается, а какого черта она вообще здесь делает.
— Чем могу служить? — спрашивает Банни. Женщина-полицейский перестает говорить в рацию, и оттуда раздается статический треск. Банни оглядывает свисающее с ее ремня тяжелое, хардкоровое снаряжение: наручники, дубинку, газовый баллон, а также ее торпедоподобные груди и ощущает, несмотря на мрачное расположение духа, нечто вроде алхимической трансмутации, которая происходит в его леопардовых трусах, где мягкая и безвредная мышь превращается в супермогущественный стояк с планеты Криптон, и Банни тогда задумывается — так, не слишком осознанно, — а не больше ли пользы было бы обществу, если бы конкретно этого офицера полиции держали подальше от толпы; нашли бы ей работу за столом в каком-нибудь таком месте, где все время адски холодно или типа того.
— Это ваш сын? — спрашивает женщина-офицер.
— Да, мой, — отвечает Банни, опытной рукой прикрывая переднюю часть вознесшихся крутым холмом брюк и в то же время подмечая номер у женщины на погоне — пв388.
— Он говорит, что…
— Вы с ним разговаривали? — перебивает ее Банни и заглядывает в окно “пунто”, где Банни-младший распластался по пассажирскому сиденью, и сразу видно, что мальчик не в себе: голова у него запрокинута, а изо рта сбоку вываливается язык.
— Он говорит, что плохо себя чувствует.
— И? — просит продолжения Банни, но чувствует, что с него хватит.
— Назовите ваше имя, сэр, — говорит офицер суперделовым тоном.
— Мое имя — Банни Манро, — отвечает он, наклоняется к ней поближе и по-кроличьи принюхивается. — Это что, “Шанель”?
— Прошу прощения? Банни наклоняется еще ближе и снова принюхивается.
— Ваши духи, — поясняет он. — Очень приятные.
— Сделайте, пожалуйста, шаг назад, сэр, — говорит полицейский, опускает руку на ремень и нащупывает газовый баллон, устроившийся в своей маленькой кобуре.
— Наверное, стоили кучу бабла, — не унимается Банни. Женщина-офицер меняет положение, твердо упираясь ногами в землю. Банни чувствует, что она на этой работе недавно, и замечает возбужденный нервный блеск в ее глазах и капельку пены на нижней губе, как будто бы настал момент, которого она ждала всю свою профессиональную жизнь или даже дольше.
— Сделайте шаг назад, — повторяет она.
— Я просто хотел спросить, неужели такое можно себе позволить при вашей зарплате? — говорит Банни и начинает думать, что, вероятно, его предположение о том, что она не лесби, было ошибочным и что, возможно, лучше бы ему было помолчать.
— Хотите продолжить этот разговор в участке, сэр? — спрашивает офицер, и рука ее так и носится вдоль ремня, словно она никак не может определиться, брызнуть в него из баллона или огреть дубинкой. Банни делает шаг вперед и чувствует, как кровь приливает к горлу.
— Все дело в том, офицер, что мальчик в машине, которого вы только что допросили, напуган. Он напуган до полусмерти. Его мать недавно погибла при ужасных обстоятельствах. Я не буду рассказывать вам, как он это воспринял. Это, если хотите знать, настоящая, черт бы ее побрал, трагедия. И сейчас моему сыну как никогда нужен отец. Так что, если вы не возражаете… Банни замечает, как мышцы на бедрах офицера полиции расслабляются — ее поза стала мягче. Он замечает также, что она немного опускает подбородок, и в уголках ее глаз мелькает нечто человеческое. Нет, все-таки его первая догадка была верной — она определенно не лесби, и при других обстоятельствах, возможно, все сложилось бы иначе. Он даже немного огорчается, когда офицер полиции отходит в сторону и позволяет Банни пройти мимо нее, открыть дверь “пунто”, сесть в машину и уехать. Управляясь с вечерним потоком машин, Банни похлопывает себя по карману с обручальными кольцами миссис Брукс, замечает, что унес с собой отголосок аромата духов офицера полиции, и его едва не выносит из водительского сиденья залпом воображаемого образа щелки, блестящей, гладкой и очень дорогой — они летят на него со всех сторон: щелка Кейт Мосс, Наоми Кемпбелл, Кайли Миноуг, Бейонсе и, конечно, Авриль Лавинь — но среди них всех кружится в колечке крошечных наручников и возлежит на нарисованном облачке аромата “Шанель” скромная вагина полицейского констебля номер пв388.
— Снова с вами! — успевает невнятно подумать Банни, заворачивая в “Пиццу Хат” и там с чувством отмщения с порога кидается в туалет. Банни сворачивает кусок пиццы вдвое и запихивает его в рот. Банни-младший, в темных очках на носу, делает то же самое. В пицце так много халапеньо, что у Банни-младшего по щекам льются слезы и из носа тоже течет.
— Она спрашивала, почему я не в школе. Я думаю, это, типа, противозаконно или вроде того, — говорит мальчик с иронией, которой его отец не улавливает.
— И? — спрашивает он.
— Я сказал ей, что болен, пап.
— И?
— И тогда она спросила, где моя мама, — кричит мальчик. Он бросает кусок пиццы, жадно пьет колу и трет ладонью лоб.
— А потом спросила, где мой папа! — кричит Банни-младший, и из глаз его катятся слезы.
— Сука, — говорит Банни и заталкивает себе в рот следующий кусок пиццы.
— А почему я не в школе, пап? — спрашивает Баннимладший и смахивает рукой большущую каплю, вытекшую из носа. Банни смотрит на сына ничего не выражающими глазами и вертит браслет у себя на запястье. Он засасывает через трубочку колу и некоторое время ничего не говорит.
— Сними очки, — командует он. Мальчик снимает очки, и беспощадный свет раздражает и слепит его опухшие глаза. Банни отодвигает поднос с пиццей в сторону и говорит таким тихим голосом, что мальчику приходится нагнуться, чтобы его услышать.