Страница 90 из 92
Эпилог
У кабинета Бакинского Дикообразцев сидел и ждал, наверно, с час. Он был обряжен во влажную, пропахшую чуланом затхлым пижаму, в которой невольно почувствовал себя больным. И сидя этот бесконечный час у кабинета, с противной настороженностью прислушивался к себе, как бы стараясь понять, что у него болит…
Бакинский вышел в сопровожденье двух врачей, угрюмостью напоминавших опричников, собравшихся на дело… Суровый. Решительный. На Дикообразцева взглянул лишь мельком и бросил холодно, как пригласил на электрическое кресло:
— Пр-р-ройдите!
Спустя минуту Александр Александрович оказался в комнате, посредине которой стояла барокамера. Он, правда, представленья не имел, что это за агрегат. Но именно в нее врачи Дикообразцева и уложили. А женщина в халате снежно-белом и с улыбкой чайной розы, с глазами персианской княжны сказала ласково, словно прощаясь навсегда:
— Не бойтесь, все будет хорошо. Вы только не волнуйтесь.
Дикообразцев послушно закрыл глаза и приготовился неведомо к чему. Того, что дальше с ним случилось, он, однако, никак не ожидал и вообразить не мог… В закрытой барокамере Дикообразцеву становилось дышать все легче, легче, легче. И вскоре дыханья своего он уже не чувствовал. Совсем! Как будто, то есть, не дышал. Да что дыханье?! Он потерял себя. Он словно лишился тела, стряхнул его с себя… И вот уже он из какой-то стены выходит в большое, пронизанное пылью помещенье под низким потолком, вернее, под кровлей низкой из соломы, веток, кривых жердей. Единственная дверь закрыта, и у нее, спиною привалившись к косяку, понуро стоит верзила в безразмерном балахоне, в руке сжимая меч, по лезвию которого сбегает кровь. Лицо верзилы страшно знакомо Дикообразцеву.
А на полу у ног верзилы лежит другой в таком же балахоне с широким капюшоном. А может это не балахон, а плащ? Лежащий очень напоминает Слюняева… Да нет, он не напоминает, он — Слюняев и есть! Под ним темнеет лужа еще горячей крови. Дикообразцев огляделся и заметил трех женщин. Одна из них сжимала в руке кольцо. Дикообразцев пока кольца не видел, но знал, что это так.
— …Оксана, глупить не надо! Отдай кольцо назад! — пыталась ее уговорить черноволосая красавица с прозрачной, нежной кожей, которую скрыть не смогли ни нахальный загар, ни седина дорожной пыли.
— Ну почему? — не соглашалась Оксана. — Ведь вам известно лучше, чем мне, что тот, кто это кольцо наденет, себе уже принадлежать не будет… Из нас троих лишь я свободна. До безобразия, ха-ха! У вас обеих возлюбленные есть, вам надо к ним вернуться. Меня же не ждет никто. Поэтому давайте не будем спорить. Это глупо. Кольцо надену я…
Оксана осторожно разжала кулачок, и Александр Александрович увидел на ее ладошке кольцо. Естественно, с одной насечкой. Ждать он не стал. Шагнул вперед и ловко, в одно касанье снял кольцо с ладони Оксаны. И снова в стену вошел.
— Где? Где оно?!.. Отдайте! Нечестно это! — вот что было последним из услышанного им в пропыленной гумирской пристройке.
Нечестно? Может быть. Но что же делать, когда по-честному нельзя?… — Пульс?
— Пульс не прослушивается.
— Давление?
— Неудержимо падает… Есть остановка сердца!
Бакинский припал губами к уху Дикообразцева, чем крайне удивил похожих на опричников и привыкших ничему не удивляться своих помощников. А Бакинский шептал на арамейском:
— Держись, Вар-Равван! В тебе так много солнца, что ты остыть не можешь! К тому же ты еще так много деревень не обошел. И не сказал так много из того, что ты сказать обязан. Вар-Равван, возвращайся!
— Пульс появился…
— Давление выравнивается…
— Он дышит сам!
Бакинский выпрямился и пожал плечами. Мол, по-другому быть и не могло. Когда же состоянье Дикообразцева не вызывало больше опасений, его перевезли в нормальную палату и ширмой отгородили от остальных больных. Здесь же, на стуле у открытого окна, расположился и Бакинский, выкуривая сигарету за сигаретой. Задумавшись о чем-то далеком, он заметил, что Дикообразцев пришел в себя лишь после того, как тот почти беззвучно попросил:
— Воды… пожалуйста…
Оторвавшись от стакана, сделав два жадных, захлебывающихся глотка, Дикообразцев посмотрел на доктора серьезным взглядом.
Бакинский решился на вопрос:
— Ну… что? Успешно?
В ответ Дикообразцев чуть приподнял кисть правой руки. Указательный палец ее венчало кольцо.
— Оно? — как не поверил Бакинский.
— Оно.
Бакинский негромко рассмеялся. А после сказал:
— Вот видите! Я знал, свое всегда можно вернуть!
Смех доктора негромким был в палате, а в небе над Тверью он отозвался раскатами разрывов фейерверка. Звезды взлетали в небо под крики восторженных людей, там лопались, и рассыпались над городом огни всех самых праздничных цветов. Затем скользили вниз, надеясь коснуться Волги. Но не долетали. Набережные у горсада и на противоположном берегу залиты были густыми толпами зевак, которым, конечно, не хватило мест в театре на закрытии фестиваля, а уж тем более за столами его банкетов.
Но люди об этом и не думали. Для них был праздник здесь.
Смеялись дети, вскрикивали дамы, изображая испуг при взрывах, стреляло шампанское, слетали пробки обезглавленных пивных бутылок, все говорили, говорили без умолку. Толкали друг друга и давились.
Но фейервек достоин был того!
…У сводчатого окна, отдернув шторы, на отблески фейерверка любовался Мастер.
За ним густела полумраком зала, где у чуть тлеющего камина, в аквариуме, сонно водили плавниками рыбки. Им было не до фейерверка. Для них мир праздника не существовал. Когда ж часы пробили грустно полночь и над горса-дом расцвел огромный шар из голубых, зеленых и золотых огней, у колонны в центре залы вспыхнуло свеченье белое, из которого на дивный ковер персидский ступила Маргарита Николавна.
— Я здесь, любимый! — сказала. — Я вернулась!
Мастер в два шага оказался подле нее и опустился на колено.
— Я знал, я знал, я верил! — он целовал ей руки. — Я сделал все возможное, чтоб ты вернулась. Хотя по логике такое невозможно.
Она его заставила подняться и обняла. И все слова забылись. Остались только губы. Губы и глаза! А руки? Господи! Как пальцы, простые пальцы могут быть нежны!.. Чуть успокоившись и отстранившись от возлюбленного, Маргарита Николавна сказала:
— Ты знаешь, а я ведь даже свыклась с мыслью, что мы расстались навсегда…
— И была готова надеть кольцо?
— Конечно! Другого ничего не оставалось. Кто знал, что этот Охламович окажется таким… ну, в общем, Охламовичем!
В камине затрещало, и пламя языкасто занялось. Само собой. Мастер и Маргарита Николавна переглянулись, обнялись и подошли к камину. В их движеньях была заметна настороженность. Встав перед огнем, почувствовав его задорный жар, они надолго замолчали.
— Зато теперь мы вместе навсегда, — сказала наконец с улыбкой Маргарита Николавна.
И ее улыбка была тяжелой.
— За это время, здесь, я слово «навсегда» возненавидел! — признался Мастер. — Оно — как самый страшный приговор. Что может быть ужасней, чем нечто «навсегда»?! Я, например, закончил эту драму навсегда. Хотя сейчас хотел бы многое в ее сюжете исправить. Но… жизнь исправленьям не поддается. И я могу теперь лишь новую жизнь сочинить. А эта?.. О Боги, кто бы знал, как больно!
— А мне так кажется, — сказала Маргарита Николавна, — что большего обмана, чем в слове «навсегда», не может быть ни в чем…
Кто знает, к чему привел бы этот разговор, когда бы от колонны не отделился Соринос в широкополой шляпе, завернутой как бы «восьмеркой».
Он кашлянул предусмотрительно и начал:
— Прошу прощенья, милостивые сударыня и сударь, что мне приходится прервать ваш разговор, но я послан к вам с приглашеньем полюбоваться огнями праздника. Мессир вас ждет на крыше. Вы будете настолько любезны, чтобы последовать за мной?
Маргарита Николавна сильней к себе прижала руку Мастера: