Страница 91 из 92
— Мы с удовольствием последуем за вами.
— Тогда идемте, — и Соринос шагнул в колонну. Спустя мгновенье и Мастер с Маргаритой Николавной исчезли в ней, чтоб оказаться на крыше башни, посреди которой бил из бассейна шальной фонтан, а по краям застыли в карауле старинные статуи, все больше женщин идеальной красоты. И бесновалась скрипка в руках высокого, сутулого маэстро, который, играя, прогуливался чуть в отдаленье.
При появлении гостей мессир поднялся из тяжелого, так трон напоминающего кресла, со спинки которого в ночь хлопал глазами филин.
— Я вас приветствую и бесконечно рад видеть! — мессир припал губами к протянутой руке Маргариты Николавны.
Рука слегка дрожала.
— Вы, королева, озябли? — пристально взглянул мессир на Маргариту Николавну, не выпуская руки.
— Слегка, — ответила она, поежившись.
— Подайте вина! — повысил голос мессир.
И Соринос приблизился к ним с подносом, на котором стояли бокалы, наполненные красным.
— Прошу! — мессир взял первым бокал. — Сей напиток согреет не только тело, но и душу. И непременно рассеет вашу грусть от непослушных мыслей. Ничто так душу не тяготит, как мысли…
Бездомный ветер осенней ночи унес его слова.
Над миром теплились наивно звезды. Большая Медведица стояла на дыбах, и у нее под левым боком то и дело распускались сияющие лепестки фейерверка.
По примеру мессира Мастер и Маргарита Николавна выпили вино. И словно их жар объял. Былая непонятная досада в нем вмиг сгорела.
— Ну как, теперь вы можете сказать, понравился ли вам наш праздник? Довольны ль вы тем, как провели здесь время? А может быть, о чем-то жалеете? — прищу рился мессир.
Первой отозвалась Маргарита Николавна:
— Да праздник удался! Но я с самого начала не сомне валась, что он получится великолепным. Как все, за что беретесь вы, мессир. И я… мы вас благодарим за это!
Мессир повел рукой. Он словно бы отказывался от комплиментов и благодарность отвергал.
— Ах, королева! Вашими устами да всех униженных бы защищать! — воскликнул он и поглядел на Масте ра. — А вы что скажете, мой досточтимый мэтр?
Мастер ответил так:
— Мне почему-то кажется, мессир, что праздник для вас не удался… Ведь вы затеяли все это, чтоб доказать Ему, вернее, в который уж раз попытаться доказать, что никто Его не любит так, как вы, что нет у Него слуги, вернее вас… Вы так старались, а в ответ — ни слова…
— Довольно! — оборвал его мессир. — Похоже, вы никак не выйдете из роли творца и судии. А между тем — напрасно. Вернув возлюбленную, вы авторство романа утратили. Ведь вас предупреждали? Но вы решили по-своему. И ваша власть над миром закончилась. Вам больше судьбы чужие не вершить. И уж тем более не выносить вердикты. Простите, но вы сами свое определили место… Три дня вы находились на вершине. На самой-самой. И могли б остаться, но… Для этого вам следовало перестать быть самим собой. Вы не захотели. Ну что ж, теперь у вас одна дорога. Назад, в ваш милый домик, по стенам увитый виноградом, где вечный вечер, где не тают свечи, и ноктюрны Шопена навевают сон… К вам будут наведываться призраки былого. Вы, сидя в кресле, в старом колпаке, станете воспоминанья перебирать, как четки. А рядом — возлюбленная с тихими словами о том, как гениальны вы. И взгляд ее так нежен… Другие о таком не смеют и мечтать. А вы… Посмотрим, как после раздолья недосягаемой вершины вам понравится непробиваемый и неподвижный уют…
— Нам вместе хорошо везде! — за Мастера вступилась Маргарита.
Мессир с покорным видом развел руками:
— Не сомневаюсь. С вами, королева, не может плохо быть! Так зачем же тянуть? Не тратьте время. Возвра щайтесь! Прощайте. Только… Боюсь, я не могу сказать вам «прощайте» навсегда… Маэстро! Сыграйте расставанье!
Скрипач кивнул, смычок взлетел, и следом, к звездам, взлетела мелодия, от которой Большая Медведица, взмахнув хвостом, сползла стремительно за горизонт. Остальные звезды ослепли. Разом. Мир провалился во тьму. Оглохнув. Казалось, навсегда… Но постепенно, постепенно свет наступал. Тьма таяла. А тишину развеял ветер, лохмативший терновника кусты.
Мастеру и Маргарите Николавне открылись мшистый каменистый мостик, шептавший вечные слова, под ним ручей, песчаная дорога, домик с венецианским окном.
— Все кончилось, как сон, — сказала Маргарита Николавна.
Мастер ответил вздохом. Тоскующим? Так показалось Маргарите Николавне… Кусты терновника, мшистый мостик — все это там. А здесь, в Твери, с крыши башни, под звуки неустающей скрипки, мессир смотрел кипевший фейерверк.
Когда угасла очередная гроздь его, мессир позвал:
— Поцелуев, любезный, где вы?
— Не очень далеко от вас, — ответил тот, мгновенно очутившись за спиной мессира.
— Бы говорили, будто у вас какие-то здесь есть дела? — не оборачиваясь спросил мессир. — Какие? Они не связаны с вашим новым перстнем?
Весь заджинсованный склонился в почтительном поклоне:
— Вы, как всегда, правы, мой повелитель. Мне от Афрания в наследство достался перстень…
— В наследство? — покачал с сомненьем головой мессир. — Афраний оставил завещанье?
— Ну разумеется! — и Поцелуев поднял в руке тугой, с печатью свиток. — Все честь по чести, я клянусь!.. Отныне этот перстень наш.
— Прекрасно, — сказал мессир. — Обычно подделки ваши от подлинников неотличимы… Подумаем, что с этим перстнем сделать… Ну а какие же проблемы у вас возникли в связи с наследством?
Свиток в руке у Поцелуева рассыпался, но заджинсованный на это внимания не обратил.
— Проблемы? Никаких, — заверил он мессира. — Так, дело пустяковое. Позвольте мне на минутку отлучиться. Я быстренько в горсад слетаю и тут же вернусь.
— Вы так не любите, когда торговцы разбавляют пиво?
— Ужасно не люблю!
— Считаете, за это надо наказывать? — не унимался мессир.
— Как за самый страшный грех, — ответствовал покорно Поцелуев.
Мессир вздохнул:
— Вообще-то, не наше с вами дело наказывать за грехи. Но если речь идет о пиве… Н-да, с пивом шутить нельзя! Летите и возвращайтесь побыстрее. Нам пора.
— Я помню. Я сейчас. Один момент! — и звонко хлопнув в ладони, Поцелуев с крыши сгинул, образовавшись в городском саду, у всем тверичанам известного общественного туалета, войдя в который, иностранцы дохли, как мухи. Если не лишались сознанья на подступах к нему.
Образовавшись у туалета, Поцелуев проследил за тем, как в него походкой торопливой вошел товарищ в белом колпаке и фартуке таком же. При ближайшем рассмотренье в нем можно было узнать экс-главного редактора газеты «За». Теперь он в горсаду из бочки пивом торговал…
Лишь только, значит, бывший редактор присел, спустив штаны, в кабинке, как перед ним возник суровый Поцелуев и процедил бесстрастно:
— Ты помнишь, тебя предупреждали, что пиво разбавлять нельзя?
— Я… Я…
— Ты помнишь! — как расписался Поцелуев. — Но разбавляешь… Значит, ты заслужил ту кару, которая тебя сейчас настигнет. Прощай, урод!
После этих слов, все с тем же суровым выраженьем на лице, Поцелуев с размаху ударил экс-редактора по голове железным кулаком. Тот охнул, крякнул и… провалился в туалетное очко. Да со свистом. Как в пропасть. Крик, липкий всхлюп!.. Но кто же их мог расслышать средь взрывов фейерверка и в гомоне толпы?
От экс-редактора в кабинке туалета остался быстро набухавший грязью, местами еще белый колпак…
— Я — все! — сообщил довольный Поцелуев, возвратившись на крышу.
— Прекрасно, — мессир, крутнувшись на каблуках и руки на груди скрестив, смотрел на скрипача, который теперь рождал порыв горячей страсти. — Маэстро! Благодарю вас. Как жаль, что в этом мире нет ничего, чем было бы достойно вас наградить… Могу лишь пообещать, что никогда вы не испытаете бессилья перед вашей скрипкой и страха перед нотоносцем. Вперед, маэстро! Вы свободны…
Так и непереставший играть скрипач мессиру улыбнулся, поклонился и с крыши шагнул в ночную тьму. Но своевольные пассажи скрипки кружили над крышей еще некоторое время без скрипача.