Страница 98 из 99
И словно в виде последнего аккорда, над ущельем стали «расцветать» вспышки разрывов глиняных шаров с наполнителем из сухого сыпучего вещества, попадая на горящую землю который превращал её в сплошной горящий ковёр. Пламя ревело и вздымалось на несколько метров вверх. «Радуга», моё персональное изобретение, заработало…
Меж протуберанцев искусственного солнца, пылающего на земле, начали лопаться и выкидывать вверх горячие пыльные струи такие же глиняные шары, но помеченные жёлтой краской. Осыпая погибающих в довершение всего едкой смесью горчицы и каустической соды. Усиленные температурой, они стремительными стрижами наполняли лёгкие врага консистенцией, выворачивающей их наизнанку вместе со сгустками крови.
Метающие глиняные обожжённые подобия горшков солдаты, улюлюкая и крича от восторга, раскручивали над головой за шнур, наподобие пращи, снаряды с «Радугой» и кидали их со склонов в воздух над океаном смерти, где они и разрывались, шипя горящими фитилями. Последними в месиво из человеческого мяса, камней и пламени снова ударили неторопливые, но методичные «мортиры», сноровисто довершая начатое избиение…
…Газ неспешно и с равнодушием далёких звёзд добивал немногих последних умирающих. Ущелье превратилось в почерневшее и местами побуревшее отверстие, воспалённым зевом жалко смотрящим в притихшие в ужасе небеса. Пройдёт немало времени, пока растительность снова освоит эти отравленные хлором склоны.
Оторопевшие от всего увиденного в действии новобранцы тихо и испуганно крестились и пучили глаза на содеянное за компанию ими и моим «первобытным» оружием. Контрактники потрясённо крякали и мотали головой, оглядывая сверху поле битвы.
Готов держать пари, они и в самых смелых своих мечтах не смели надеяться на то, что за десять минут мы оставим в этом ущелье все основные силы полковника. Всех до единого. За полосу смерти не прорвался никто.
Трудно сказать точно, сколько мы уничтожили, ибо многие превратились лишь в кучки пепла, перемешанные с недогоревшими и просто убитыми газом, картечью и пулями. Температура в полторы тысячи градусов мало что оставляет в качестве свидетельства существования живого организма. Ужасное дело. И самое поганое, что я знал, куда шли эти бедолаги. И моя рука не дрогнула, готовя им такую участь. Господи, прости меня, что ли? Я больше не буду…
— Товарищ Босс, я не пошёл бы к Вам в гости, клянусь… — Глыба сидел, тяжело привалившись к собрату-валуну, и оторопело смотрел на меня, как на обнаруженное в собственной постели прожорливое, сплошь усеянное зубами, чудовище.
— Зато кофе званым гостям я делаю хороший, Глыба. Так что не переживай, заходи. Если что.
XI
Царившее всеобщее ликование наполняло ущелье. Горы давно не слышали подобной вакханалии. Стреляло и орало всё, что находилось в нём. Я, усталый и опустошённый, сидел в сторонке и предавался своим невесёлым беседам с совестью, которая торопливо и сбивчиво тараторила, оправдываясь пред Всеблагим и Всевышним нашим. Ко мне кто-то подходил, пытался тормошить, пару раз порывались начать качать…
Однако я молчал, отделывался только виноватой улыбкой, и со стороны «знающий» психиатр сумел бы убедить вас, что я — скучающий по жизни депрессивный, инфантильный тип, у которого отсутствует не только юмор, но и сильны суицидальные наклонности. И что меня, во избежание криза, следует на некоторое, а желательно — и на очень долгое, — время изолировать от общества, поскольку в любой момент моя сущность может стать опасной для социума.
Впрочем, довольно скоро от меня отстали. В их глазах я был магом, факиром, волшебником. Почти Мерлином. А волшебники вольны поступать, как им вздумается. Хочет веселиться — пусть будет весел. Хочет грустить — так пусть грустит! Человеческое счастье зачастую эгоистично. Но я не винил их.
Они только сейчас в полной мере осознали, какое это счастье, — жить. Впитывая прохладный воздух и наблюдая собственный розовенький нос. Видеть зарождающееся зарево пока ещё вечно хмурых рассветов. Пройти по скрипучему белоснежному покрывалу, загребая и портя его целомудренность новым и крепким ботинком. Счастье пить горячий кофе после морозной ночи, проведённой с пользой для своих. Ласкать женщину и любить своих детей. И слышать собственный радостный крик, разрезающий атмосферу…
Нам не удалось обойтись совсем без потерь. Сыпавшиеся градом пули собрали-таки с нас некоторую жатву. Мы нашли и вынули из-за камней тридцать четыре молодых тела наших новых товарищей. Ещё трое раненых умерли несколько позже. Среди них — брат Фархада, плотный лысый мужчина невысокого роста. Он долго тихо бредил, умирая, пока посеревший лицом турок читал над ним молитву Аллаху. Трое юнцов из села Мурата остались здесь. Мне будет крайне трудно утешить их матерей.
Ранен, но не сильно, мой сын. Мне втайне приятно, что он показал себя мужчиной и остался жив. Только сейчас я начал осознавать, что было бы со мною, погибни он здесь…
Я вспоминаю беднягу Гришина, стоявшего на противоположной от меня стороне, и раскручивающего над головою снаряд с «Радугой». Он раскручивал его уже ровно столько, что вот-вот был готов метнуть прямо в орду карабкающихся к нему по склону вражеских десантников, когда в снаряд попала случайная пуля. Гришин вспыхнул и зашатался. Объятый пламенем, он непостижимо как схватил в охапку свой рюкзак и прыгнул с уступа прямо в гущу орущих врагов, палящих в сторону главных установок, — катапульт.
Из-за плотного огня противника их обслуга некоторое время не могла заряжать установку, и возникла краткая, но угроза прорыва. И тогда Гришин влетел в их ряды бомбой, взрыв которой разметал в клочья группу из примерно тридцати человек. В его рюкзаке были выданные ему в личное применение нашего изготовления гранаты и фугасы…
Возможно, ему просто хотелось, просто требовалось именно так погибнуть. Исчерпав силы оставшейся коптить небо не нужной даже самому себе души, он погиб с готовностью, унеся с собою столько врагов, сколько смог. Ушёл мужик красиво и с пользой. Уверен, что он погибал с мыслями о своих.
Перед глазами всплывает картина, когда в бок Киселя тупо ударило, оторвав огромный клок тела. И обнажив переломанные рёбра с зияющей пустотой брюшины, из которой крупнокалиберной пулей «вырезало» все внутренности. Зажав бок обеими руками, Кисель обернулся, и в этот момент наши глаза встретились. Он из последних сил грустно улыбнулся мне.
А потом долго падал, раскинув руки и закрыв блаженно глаза, в ядовитый туман внизу, пылающий рукотворным адом…
Карпенко, пропавший в ревущем пламени, когда на одном из лотков, замешкавшись с броском, молодой боец из селения был ранен в горло. Выронив из рук шар, он запнулся о камень и пал лицом вниз. Прокатившись немного по жёлобу, шар без разгона ухнул вниз, прямо на уступ, за которым вёл огонь Карпенко.
А этот, незнакомый мне толком мужчина из первого, пришедшего со мною от Мурата отряда? По-моему, сам бывший десантник…
Он всё стрелял и стрелял, как заведённый, убив уже немало солдат противника, пока уже шестая и седьмая из попавших в него пуль, сотрясая его тело, практически перерубили его пополам. Лишь только тогда смолк его автомат. Думаю, в тот момент у него уже просто кончились патроны. Но последним усилием он с криком отчаяния смог ещё метнуть в пылающую лощину гранату. После чего повис на камне с так и вытянутой вперёд рукой…
Мы потеряли убитыми сорок одного человека. В основном это были молодые ребята. Израненный, но живой Глыба сидел и победно похохатывал перед мёртвой грудой останков наступавших в его сторону, — искорёженных и дымящихся тел бывших однополчан, которых он остановил. Он тянул в их сторону с силой сжатый кукиш. В его лентах не оставалось больше патронов. А кулаки оказались окровавленными. Двоих он убил уже ножом.
Мы оставались жить. Просто оставались, не смотря ни на что. Ни на чьи желания.
Когда через три дня прокопчённая «группа захвата», посланная мною «на приём» к Долдону, приволокла его, связанного и угрюмого, ко мне в палатку, все были собраны и готовы покинуть эти негостеприимные горы. Со дня на день должен был пойти снег, и первые его предвестники уже напоминали о себе. Там, у нас, ещё будут две-три недели «тёплых» дней. После чего «белые мухи» долетят и до нас.