Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 78 из 118

Я отыскал Прова.

— Там есть колодец. Все бы ничего, но кидаешь туда камень, а он исчезает — ни стука, ни всплеска. Как в пропасть.

— М-м... Ну, а что, если там что-нибудь мягкое?

— Выдумаешь тоже... — обиделся я.

Темнело. Теперь мы с Провом бродили по развалинам вдвоем, не расставаясь. Скоро на пути наших блужданий возник ветхий домишко. Усталость уже давала о себе знать, и мы решительно вошли во двор. Возле небольшого очага, протянув к огню какую-то банку, сидел на корточках старик. Голый коричневый череп, сморщенное усталое лицо, худое изможденное тело, едва прикрытое какими-то лохмотьями. В его темно-серых, как мокрый пепел, печальных глазах отражались веселые лепестки пламени.

— Здравствуйте! — почтительно сказал я.

— Здравствуй и ты, — не шевельнувшись, скрипуче ответил он.

Приветствовал своим глухим голосом старика и Пров. Мы стояли и молчали. Старик трогал себя за лысину, часто менял позы, покачивал головой и время от времени бросал на нас косые взгляды. Все это сопровождалось непонятными междометиями. Вдоволь повздыхав, он, наконец, не выдержал.

— Вы люди нездешние, — заскрипел он. — Диковинок, видать, всяких насмотрелись. А я стар... совсем стар... Ничего о нынешней жизни не знаю. Как она там? Чем живут люди? Что видят, что делают — для меня спрятанное лицо.

Мы с Провом многозначительно переглянулись.

— Я пойду разводить большой костер, — сказал старик и засеменил к порогу босыми ногами.

Мы вышли за ним. Что-то не замечал я вчерашней ночью такого количества звезд, а сегодня мироздание словно сфокусировалось в своей леденящей бесконечности и в упор рассматривало огонь полыхающего костра среди каменных развалин.

Старик сидел на небольшом камне, закутавшись в свои лохмотья, спиной к разгорающемуся пламени. Он весь был устремлен вперед, в темнеющий простор. Посмотрел туда и я.

Четко вырисовываясь в темноте, виднелось что-то непонятное. Сначала мне показалось, что это развалины какой-то старинной постройки. Но, приглядевшись, я обнаружил, что это весьма странные развалины. Края пережившей века каменной свалки свободно и неестественно, словно гигантские крылья, простирались над землей. Их низ был совершенно ровным и под ним мог легко проехать грузовик. Своей серединой "руины" опирались на пустотелый куб, передняя часть которого была как бы отпилена, что давало возможность видеть его нутро, напоминающее могильный склеп или тюремную камеру без окон. Впечатление было такое, будто развалины аккуратно отделили от земли и поставили на кубическую камеру, отчего все это походило на огромный гриб с широкой шляпкой и коротенькой, разрезанной повдоль, ножкой. Но удивительнее всего — это невероятно хорошая видимость. Кругом ночь, казалось бы, все должно быть темным, неразличимым, а, между тем, я отчетливо видел камеру-склеп, освещенную призрачным светом. Прова, по-видимому, нисколько не обеспокоил вид этой чертовщины.

Нет, решил я, Тут что-то не так... Но не успел додумать. В центре кубической камеры замелькали какие-то тени, она дернулась и исчезла, оставив на своем месте смутно темнеющую грибовидную массу. Не знаю, почему, но она вдруг показалась мне похожей на мифологическую голову Медузы с шевелящимися змеями вместо волос. В этот момент где-то внизу вспыхнул свет и, вздрогнув, я окаменел.

Лицо без глаз, без кожного покрова, только череп, покрытый невообразимой вязью узоров, образующих чудовищный клубок, плавно колышущийся сетью тонких и толстых нитей, уродливым кружевом шевелящихся червей, лицо почти нечеловеческое, но все-таки лицо... Явившееся из мрака небытия, со зловещим оскалом безгубого рта, застывшего в таинственной сатанинской улыбке, оно в упор смотрело на меня темными впадинами глазниц, и от этого бесстрастно-мертвенного взгляда мне стало жутко.



— Пров...

— Это он... — прошептал Пров.

Впечатанная в камеру-склеп, голова несколько мгновений находилась в неподвижности, потом, запрокинувшись, ринулась на нас... Донесся приглушенный, полный торжествующего сарказма, смех...

Я не выдержал. Взрыв панического ужаса разом смял все мои мысли, дикий крик обжег мое горло. Я заорал, я ревел как корабельная сирена, и все же не мог пересилить того, в чьем чреве рождались столь ядовитые, могильные звуки. Восставшее из жути страшное подобие человека пронеслось над нами.

Безмолвные и неподвижные, мы лежали в повлажневшей от росы траве, все плотнее и плотнее прижимаясь инстинктивно напрягшимися телами. Но, вопреки ожиданию, ничего страшного больше не случилось. Постепенно мы приходили в себя, подняли головы, прислушались. Вдруг слабый стон достиг моего слуха. Или мне показалось? Нет, вот снова. Я вскидываю глаза. Глубокая ночь. Воздух полон трепетного света от костра. На камнях пляшет розовый отсвет пламени, в призрачных бликах которого методично раскачивается из стороны в сторону черная, уродливая тень старика. Мне хорошо видно, как она, четко печатаясь на древнем разломе, размеренно ползает взад-вперед по щербатой поверхности стены. Хрипловатый, тягучий голос тоскливо плывет в звездной тиши.

 Что он там воет? Я ничего не могу разобрать из спетого стариком, хотя отчетливо слышу некоторые слова. Но это были какие-то особые, незнакомые, странные слова. Старик пел свои дьявольские гимны на непонятном мне языке.

Колдовской танец огня, ярко отраженный на мертвой стене, достиг своего апогея. Зловеще-багровый отблеск пламени исступленно метался по бугристой стене разлома. В его зыбком, таинственном свете изломанная, угловатая тень казалась диковинным существом. Вот ее ритмическое покачивание замедлилось, будто решая, продолжать ли дальше и, судорожно дернувшись, замерло. В следующее мгновение тень рывком взмыла вверх, неестественно изогнувшись, поплыла по стене и исчезла из поля зрения. Зато голос...

Перешедший в быстрый речитатив, он зазвучал глухо и угрожающе. Постепенно ритм речитатива стал нарастать, учащаться, на его общем тревожно-призывном фоне начали вспыхивать отдельные всхлипывающие звуки. Число их все множилось, росло... И вдруг пронзительный вскрик прорезал полуночный мрак. Столько звериной, безысходной тоски, столько неописуемого отчаяния было в нем, что, казалось, этот вскрик исходил из рыдающего сердца самой боли.

Я вздрогнул и похолодел.

Вскрик, зазвенев на высокой ноте, угас. Непонятные слова, будто подхлестнутые бешеной пляской пламени, торопясь и точно желая обогнать друг друга, полетели в черную даль, унося с собой скрытый для меня смысл, но ясный тому, неведомому, для кого они предназначались.

— Самовсе — бебы — тие... Самовсе — бебы — тие... — Это повторялось часто и через равные промежутки времени. Затем все слилось в неразборчивое бормотание. Но вот опять отдельные всплески, то тут, то там, стали вырываться из хриплой сумятицы таинственных слов, опять смертельная тоска послышалась в них. Все новые интонации, то молящие, то требовательные, то откровенно враждебные, то бесконечно покорные, вплетались в беснующийся голос. Напряженные, как мускулы, фразы, не в силах более сдерживать в себе буйную страсть, стремились во тьму и, точно раненые звери. рвались на свободу.

Черная тень снова возникла на камне стены. Дергаясь как паралитик, она извивалась, корчилась, размахивала длинными руками. Остроугольные бока мятущейся фигуры, словно огромные плавники причудливой рыбы, беспомощно болтались над кривляющейся пляской ног.

— Ты! Ты! — отрывисто выкрикивал хрипловатый голос. — Кон — ецвир — туа — льно — муми — ру!

Новый душераздирающий вопль заставил мое сердце лихорадочно забиться. Крик был жуток. Так, наверное, кричала жертва перед тем, как нетерпеливые зубы хищника обрывали ее жизнь. Животный страх, леденящий кровь ужас, бессильный протест еще живого тела, всем своим существом, каждой клеткой организма отвергающего преждевременную, но неотвратимую смерть; нечеловеческая, хватающая за душу жалоба на несправедливость неумолимого рока — все это взвилось над сонным миром и прокатилось по развалинам долгим томительным эхом, растаяв где-то вдали.