Страница 14 из 49
Развернувшись к тому, что слева, я отскочил назад, через деревянные обломки, и ударил того, что сзади, в солнечное сплетение.[34]
Тип, стоявший ко мне лицом, успел было вытащить пушку из кожанки, но в эту секунду моя рука с еще болтающимся на ней подлокотником стула въехала ему в глотку чуть не по локоть, после чего мы оба отлетели к стене. Когда я поднялся, он стоял на коленях, издавая какие-то жуткие звуки, впрочем — недолго.
Я забрал у него пушку, дорогой «глок», и, спустив предохранитель, добил четырех придурков контрольным выстрелом в голову. Вытаскивая их бумажники, чтобы понять, с кем имею дело, в кармане у парня с кастетом я обнаружил своего монстра 45-го калибра. Вот так. Уродство бессмертно.
А потом я отдирал дурацкую изоленту. Проще было расправиться со всей этой шарашкой.
В четыре пополудни я нажал на кнопку звонка. Миссис Локано, открывшая мне дверь, громко вскрикнула. Ее реакция меня не удивила. Я уже успел полюбоваться на себя в зеркальце заднего вида, после того как прошелся пешочком от Флэтбуша до «Аквариума», по возможности избегая прохожих. Краше в гроб кладут — тот самый случай.
— Пьетро, боже мой! Что же ты стоишь!
— Боюсь испачкать кровью все вокруг.
— Какое это имеет значение!
Появился Дэвид Локано.
— Ну и видок у тебя, приятель! — сказал он. — Что произошло?
Они провели меня в дом, и правильно сделали, сам я мог передвигаться только по стенке.
— Что произошло? — повторил он свой вопрос.
Я бросил взгляд на миссис Локано.
Дэвид повернулся к жене:
— Дорогая, ты не оставишь нас вдвоем?
— Я вызову «скорую».
— Нет, — сказали мы с Дэвидом в один голос.
— Но ему нужен врач!
— Я приглашу доктора Кэмпбелла. А пока принеси нам все, что нужно.
— Что именно?
— Ну, не знаю. Полотенца и все такое. Дорогая, я прошу тебя.
Она ушла. Дэвид Локано принес мне простой стул из прихожей, где у них был столик для корреспонденции, чтобы я не испачкал им обивку. Сам присел рядом и шепотом:
— Ну, рассказывай!
— Я спросил Дзелани. Мне устроили западню. Трое и он в придачу. Я прихватил их бумажники.
— Ты прихватил?
— Я убил их.
Пару секунд он молча смотрел на меня, потом осторожно прижал к себе.
— Пьетро, прости. Мне очень жаль. — Он отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. — Но ты молодец.
— Я знаю, — говорю.
— Обещаю, тебе хорошо заплатят.
— Плевать я хотел.
— Ты молодец, — повторил он. — Ё-моё. Да ты в этих делах просто ас!
Это был интересный момент в моей жизни. Вместо того чтобы сказать ему: «Я ухожу» или «На этом мы ставим точку», я продемонстрировал постыдную зависимость от Локано и непреодолимую тягу к новым кровавым разборкам.
— Никогда мне больше не лгите, — сказал я.
— Разве я... — начал он.
— Пиз.. .ть не надо. Еще одна такая история — и я убью вас.
— Хорошо. Я тебя понял.
Это уже шел торг.
ГЛАВА 7
В 7:42, сидя в кресле, я снова отключаюсь и стукаюсь затылком об стену. Лишнее доказательство того, что никакой стресс не заставит тебя бодрствовать во время утренней летучки.
На летучке, которая проводится в какой-нибудь комнате отдыха, мои коллеги собираются, чтобы прослушать истории болезни, так сказать, «сверить часы», ну и чтобы выполнить установленное предписание: человек, ответственный за вынесение решений по тому или иному больному, по крайней мере получает возможность узнать, в чем же эти решения заключаются.
Таким человеком является «приглашенный доктор» — практикующий врач, который принимает на себя руководство отделением на один час в день в течение одного месяца в году. За это он получает право именоваться профессором в престижной медицинской школе города Нью-Йорка, не имеющей, насколько мне известно, никакого отношения к Манхэттенской католической больнице. Иными словами, «приглашенный», во исполнение благих начинаний отечественного здравоохранения, проводит во вверенном ему отделении меньше времени, чем кто бы то ни было из персонала.
Этого приглашенного мэтра я знаю. Ему шестьдесят. Он всегда появляется в исключительно дорогих, роскошных туфлях. Но мое восхищение он заслужил не этим: каждый раз, когда я спрашиваю его, как у него дела, он неизменно отвечает: «Лучше всех. Сажусь на девятичасовой, и через час я уже в своем Бриджпорте».
В данный момент он сидит, подперев рукой подбородок, и щеки свисают, как уголки скатерти со стола. Глаза закрыты.
Еще здесь находятся: врач-практикант, вроде меня или Акфаля, из отделения в другом конце здания (эта молодая китаянка по имени Джин Джин порой впадает в такую депрессию, что не может ногой пошевелить без посторонней помощи), наши четверо студентов-медиков и главный врач-резидент. Комната отдыха всецело принадлежит нам, после того как мы изгнали из нее пациентов в казенных халатах, смотревших телевизор в тайной надежде умереть не на больничной койке. Извините, ребята. В вашем распоряжении есть холл.
Как же я устал, едрёнть.
Один из студентов — не мой, а Джин Джин — зачитывает вслух бесконечное описание анализов работы печени, от и до. А они вообще ни к чему. Больной поступил с сердечной недостаточностью. И поскольку анализы оказались в порядке, на кой хрен он это читает?
Но все молчат.
В моем воспаленном воображении стена напротив покрывается плесенью. Борясь с сонливостью, я пытаюсь держать один глаз — обращенный к врачу-резиденту — открытым в надежде, что хотя бы половина мозга отдыхает. Бум — ударяюсь затылком об стену. Значит, снова вырубился.
На часах 7:44.
— Мы вас утомили, доктор Браун? — спрашивает меня главный врач-резидент.
Окончив резидентуру, она решила остаться у нас еще на год — вот он, «стокгольмский синдром». Из-под белого халата выглядывает пикантная юбочка, а при этом выражение лица у нее такое, будто она сейчас спросит: «Это не вы нагадили в мои туфли?»
— Не больше обычного, — отвечаю, незаметно растирая физиономию. А на стене-то и в самом деле растет плесень, пусть даже в глазах у меня двоится.
— А вы не хотите рассказать нам про мистера Вилланову?
— Отчего же. Что именно вы желаете услышать? — спрашиваю я, пытаясь сообразить, кто это такой. Может, еще один псевдоним Скилланте?
— Вы распорядились сделать компьютерную томографию грудной клетки и ягодиц этого больного.
— Ну да. Эссмана. Пойду-ка я проверю.
— Не сейчас.
Я снова сажусь и левой рукой вроде как утираю нос, а правой незаметно нащупываю пейджер.
— У него болевые ощущения в правой ягодице и под ключицей на фоне пассивной кожной анафилаксии.[35] — говорю. — Симптомы напоминают горячку.
— А между тем жизненно важные органы работают нормально.
— Да, я заметил.
Мой большой палец нажимает кнопку бипера так быстро, что я бы и сам не уследил. Раздается победоносный сигнал тревоги, я бросаю взгляд на дисплей и вскакиваю как ошпаренный.
— Блин. Срочный вызов.
— А если я вас попрошу посидеть до конца летучки? — обращается ко мне главный врач-резидент.
— Не могу. Больной, — отвечаю я. Что сущая правда, хотя и вне связи с предыдущим. А своим студентам я бросаю на ходу: — Кто-нибудь из вас посмотрите статистику по гастрэктомии на предмет рака клеток. Увидимся позже.
Еще несколько секунд — и я свободен.
Чувствуя, что слишком медленно соображаю, чтобы разобраться сейчас со Скилланте, я раздавливаю между пальцев капсулу моксфена, высыпаю порошок в ложбинку, образующуюся при отставленном большом пальце, и втягиваю носом.
Ноздри охватывает пожар, темнеет в глазах. В себя мне помогает прийти бурно заурчавший желудок.
34
Для тех, кто все еще руководствуется «Анатомией» Грея, поясняю, что медики вместо «солнечное сплетение» говорят «брюшное сплетение» вот уже лет двадцать. Примерно столько лет они не пользуются «Анатомией» Грея.
35
Можно подумать, вам интересно, что это значит.