Страница 13 из 49
Улицы были запружены. То и дело встречались блондинистые братки в спортивных костюмах таких ярких расцветок, что слепило глаза, а на скамеечках сидели пожилые люди в купальных костюмах и в носках, с полотенцем вокруг шеи, при том что до воды было добрых двести метров. Многодетные латиноамериканские семьи, одетые по-летнему, контрастировали с ортодоксальными евреями в меховых шляпах и наглухо застегнутых лапсердаках. Куда ни посмотришь, кто-то поколачивал ребенка.
Я вошел в кварталы Маленькой Одессы на морской косе. Дома казались декорациями фильма про жизнь городской бедноты. Над Оушен-авеню протянулись вырвавшиеся на поверхность рельсы нью-йоркской подземки, а в тени эстакады, на фасадах допотопных магазинчиков, можно было разглядеть где прежние вывески на английском, а где и более поздние, на кириллице. Через пару кварталов я увидел бар «Клевер» с негорящей неоновой вывеской в виде трилистника. Я вошел внутрь.
Меня встретил занозистый пол, стойка кедрового дерева и запах срыгнутого пива, оставшийся, по всей видимости, в наследство от хозяина-ирландца, зато радовало неожиданно хорошее освещение и ламинат в красную клетку на маленьких квадратных столешницах. За одним столиком сидели мужчина и женщина, за другим — двое мужиков.
Худосочную блондиночку за стойкой, на вид не старше меня, с темными кругами под глазами, похоже, недокормили в детстве там, откуда она приехала в эту страну. Впрочем, английский у нее оказался на уровне.
— Если хотите поесть, присаживайтесь за столик.
— Мне только содовой, — говорю. — Я ищу Ника Дзелани.
Она отделилась от стены и подошла ближе.
— Кого?
— Ника Дзелани, — краснея, повторил я, особо тщательно выговаривая букву «Д». Попробуйте сами произнести такую фамилию, и вы меня поймете.
— Не знаю такого, — сказала она и после паузы: — Так вам принести содовую?
— Да, — говорю. — А что, тут поблизости есть еще один бар с таким же названием?
— Не знаю.
Когда она принесла мне напиток в узюсеньком бокале, я сказал:
— А вы не могли бы кого-нибудь спросить?
— Спросить?
— Про Ника Дзелани. — Я произнес это так, чтобы меня услышали за соседними столиками. Вдруг это имя им знакомо. — Мне говорили, что его здесь все знают.
Барменша вроде как задумалась, а затем сходила и принесла ручку и салфетку.
— Напишите, пожалуйста.
Я написал имя и фамилию. Кажется, ничего не переврал, а впрочем, не поручусь, и мои сомнения с каждой минутой только крепли. Что, если сам Дэвид Локано написал их с ошибками?
Она отошла к стойке бара и набрала номер телефона. Разговор шел несколько минут, по-русски. В какой-то момент ее голос зазвучал резко, затем тон стал извиняющимся. В мою сторону она не смотрела.
Закончив разговор, она вернулась.
— Я выяснила, кто это. Теперь, видите ли, я должна все бросить и отвести вас к нему.
— Мои извинения, — говорю, вставая с табурета. — Сколько с меня?
— Четыре пятьдесят.
О'кей. Считайте, что это деньги братьев Вирци. Я положил на стол червонец. Барменша даже не взглянула, просто подняла загородку, открывая проход в служебное помещение.
— Сюда, — сказала она, показывая мне дорогу.
Мы прошли через маленькую кухоньку, где толстая блондинка, сидя на перевернутом пластиковом ведре, с сигаретой во рту читала книжку на кириллице в твердой обложке. Она не подняла глаз. Отперев три замка, барменша вывела меня в проулок.
И тут же, поскользнувшись на выбоине, с криком рухнула, схватившись за лодыжку. Пытаясь ее удержать, я потерял равновесие, но успел при этом что-то сообразить, хотя и не так быстро, как следовало бы.
За спиной послышалась какая-то возня, и в следующую секунду затылок мой пронзила острая боль. Валясь сверху на барменшу, я исхитрился развернуться в падении и приземлился на одну ногу.
Надо мной возвышались трое молодцов, и один из них уже наносил повторный удар кастетом.
После чего я сразу вырубился, даже не почувствовав жесткого контакта со стеной.
Я несколько раз сморгнул, глаза застилали слезы, но что-то перед собой я все-таки видел. Ощущение было такое, будто меня подвесили за руки, за ноги. Гортань ссохлась от жажды. А еще мне казалось, что кто-то сзади пытается молотком отбить кусок от моей черепушки.
Реальностью оказались головная боль и жажда. Сморкнувшись и проморгавшись, я увидел, что нахожусь в подвале выгоревшего здания. Стена передо мной отсутствовала как таковая, и взору открывался пустырь, заваленный битым кирпичом и вывороченной арматурой, казавшейся раскаленной под ярко-голубым небом.
Нет, меня не подвесили. Я сидел на стуле, руки-ноги стянуты изолентой.
Рядом звучала русская речь. Кто-то тюкнул меня прямиком в кровавое месиво на затылке, и от дурацкой боли я закричал в голос. Я говорю «дурацкая», поскольку отдавал себе отчет в несерьезности этой поверхностной раны, но вот, поди ж ты, не удержался. В правую лодыжку и глазную впадину тут же впились две острые иглы. Еще несколько русских слов.
Из-за спины вышли четверо: уже знакомая мне троица (вот и кастет с образчиками моего скальпа!) и какой-то новый тип.
У последнего в облике было нечто такое, явно нездешнее, что невольно рождало вопрос: то ли это лицо сформировал родной язык, то ли питьевая вода с высоким содержанием кадмия или еще что-нибудь в этом роде. Заостренный подбородок и широченный лоб превратили его лицо в треугольник, нацеленный в землю.[33]
Он загородил собой солнце, и когда мои глаза привыкли к новому освещению, я увидел, что его лицо, вовсе даже не старое, изборождено глубокими морщинами. Такой сморчок.
— Ну? — сказал он. — Ты меня искал?
Я отклонился, чтобы лучше его видеть. Стул подо мной заскрипел, тоже подавшись назад, и я как-то сразу почувствовал себя гораздо лучше.
— Я ищу человека по имени Ник Дзелани, — говорю.
— Это я.
— Вы ничего не хотите сказать Дэвиду Локано?
— Дэвиду Локано?
— Да.
Дзелани хохотнул, глядя на своих дружков.
— Скажи, что ему здец, — объявил он. — А еще лучше ему об этом скажет твоя голова. Решено, пошлю ему твою голову. Разве он тебя не предупредил?
— Нет.
Только сейчас я заметил у Дзелани в руке мачете. Он похлопал лезвием по бедру, потом медленно поднял вверх и приложил к моей шее.
А дальше произошло вот что...
Надо что-то делать.
Эта мысль пробежала по позвоночнику, как электрический разряд, застав меня врасплох. Я было попытался ее остановить, но, поняв, что поздно, будет только хуже, махнул рукой.
Я встал так резко, что стул подо мной развалился на части, и провел быструю «троечку», как учат в кемпо.
Сводишь ладони вместе, как при хлопке, но со смещением. По одной щеке — хрясь, по другой — хрясь, и еще раз, тыльной стороной правой, — хрясь. От быстроты происходящего противник в растопыре. Так лев обмирает, увидев перед собой четыре ножки стула.
Впрочем, это была не совсем «троечка». Третий удар я нанес не открытой ладонью по щеке, а кулаком в висок. Не делайте так, если не хотите вырубить человека, а то и вовсе его прикончить. От Дзелани я таким образом избавился.
И тут же, как молотобоец, обрушил кулак на парня с кастетом.
Прелесть такого приема в том, что жертва отлетает и твой кулак (или, к примеру, нога) по инерции убирает с дороги еще кого-то. В данном случае я сломал этому «кому-то» правую ключицу, и паренек отвалил на полусогнутых.
Стратегически, наверно, можно было действовать и получше, а так слева и справа от меня осталось по противнику, притом вне досягаемости. Однако в том, что их было двое, а не один, заключалось для меня определенное преимущество. Обыкновенный человек (о специально обученных бойцах я не говорю) в составе группы дерется хуже, чем в одиночку: он готов пережидать в сторонке, пока его напарник делает за него грязную работу.
33
Иначе говоря, в женское лоно, чтобы не ходить вокруг да около.