Страница 12 из 49
Однако вновь смерти удалось избежать с помощью законодательства. На этот раз на уровне штата.
Годами мафия проворачивала один трюк: открывала заправочные станции через подставных владельцев, но как только приходила налоговая декларация, автозаправка закрывалась. Налог штата равнялся двадцати пяти центам с каждого галлона бензина, и, таким образом, все честные заправщики оставались с носом. Это был прибыльный бизнес, но случались вынужденные простои: три месяца с момента объявления о банкротстве и до принятия судебного решения заправка не имела права работать. И вот по новому закону налоговое бремя переложили с мелких предпринимателей на оптовиков.
Законодатели штата рассчитывали таким образом покончить с налоговой аферой в этой сфере, а в результате два мобстера, итальянец Лоренс Иориццо и русский Игорь Ройзман по кличке Малыш одновременно, как Ньютон и Лейбниц, придумавшие дифференциальное исчисление, придумали новую, еще более прибыльную аферу.
Теперь они открывали на подставных лиц и потом закрывали оптовые автозаправки, круглогодично, уже без всяких простоев, получая дополнительные и немалые доходы. Идея вроде бы простая, лежащая на поверхности. К концу 1995-го сицилийцы и русские общими усилиями обчистили государственную казну на четыреста миллионов — и это только в двух штатах, Нью-Йорк и Нью-Джерси.
Столкновение бизнес-интересов было явно не в пользу первых. За две тысячи лет европеизма с его стервятниками, никогда не испытывавшими недостатка в падали, сицилийцы, как и британцы, изрядно обленились. Собственный замок и куча слуг — их желания этим ограничивались. Русские, недавно расставшиеся с иллюзиями по поводу организованного общества, возможно, мечтали о том же, но свою мечту они были готовы выгрызать зубами.
Все шло к тому, что русские рано или поздно монополизируют Новую Бензиновую Аферу — точно так же, как они приберут к рукам Кони-Айленд. Это был лишь вопрос времени и плавности перехода, а также величины отступных для сицилийцев.
Те, кто жили с открытыми глазами, понимали: чем скорее, тем лучше. Переговоры с позиций силы предпочтительнее позорного бегства с мусорного поля боя.
Те, кто не умели смотреть на вещи трезво, не спешили расстаться с прибыльным делом и всячески мутили воду. Среди русских тоже нашлись свои смутьяны. Одним словом, пока этот подпольный бизнес переходил из рук в руки, то и дело обнаруживались острые углы.
А сглаживать углы — это как раз по части Дэвида Локано.
Я закончил третий год школы в постоянном ожидании ареста за убийство братьев Вирци. Отчасти поэтому я решил не идти в колледж, хотя в основном все упиралось в лень. В моем-то возрасте и при моей общительности вымучивать в общаге Фолкнера, пока какой-то чувак бацает на гитаре! Я отдавал себе отчет в том, что недоучка в доме — это прямое оскорбление моих предков, но я также отлично понимал, что их уже ничто не может оскорбить.
Я взял короткую передышку в общении с семейством Локано. Вместо того чтобы поехать с ними на остров Аруба, куда мне очень хотелось, я остался дома. Были у меня и другие слабые попытки ревизии наших отношений.
Так, однажды мы со Скинфликом, обкурившись, двинули в забегаловку под названием «Черт из табакерки». Нам захотелось что-нибудь бросить в рот, и тут я его спросил, не собирается ли он вступать в мафию.
— Ты чё, в натуре, — ответил он. — Отец бы меня убил.
— Гм. А кого он пришил, чтобы его приняли в мафию?
— Никого. Его как адвоката освободили от клятвы на крови.
— Ты в это веришь?
Он рыгнул:
— Абсолютно. Он мне не врет.
Кажется, Скинфлик с отцом действительно были как иголка с ниткой, при том что, по его собственному признанию, единственной книжкой, которую он прочел от корки до корки, была «Золотая ветвь» Джеймса Фрезера. А ведь там речь идет об отцеубийстве и межпоколенческой борьбе, лежащей в основе цивилизации. Странный выбор. В примитивных обществах молодой раб, желая вызвать царя на смертельный поединок, срывает золотую ветвь, а победителю схватки достается корона.
Впрочем, Скинфлик отрицал, что за этим кроется его враждебное отношение к отцу. Он утверждал, что выбрал эту книгу только потому, что ее читает Куртц в фильме «Апокалипсис сегодня», и его захватили идеи свободы и переклички с современностью. Как-то едем мы в машине, а за рулем, кстати, сидел его отец, и он расфилософствовался:
— Многие жалуются, что есть природные инстинкты, вроде «бей-беги», и что не надо их подавлять, а вот я совершенно свободен. Могу засадить в кого-нибудь из дробовика на ходу, прямо из окна машины, и плевать я хотел.
— Ты, стоя на твердой земле, хрен в кого попадаешь, — отреагировал его отец.
Мои отношения с Дэвидом Локано были ни на что не похожи. Он настоял на вознаграждении в сорок тысяч за убийство братьев Вирци. «Можешь их выбросить на помойку», — сказал он и в дальнейшем никогда не возвращался к этой теме, даже с глазу на глаз.
Но однажды, когда мы сидели в кухне вдвоем (Скинфлик отправился в видеосалон за кассетой, а миссис Локано по каким-то своим делам), он вдруг спросил, не возьмусь ли я за еще одно задание.
— Нет, спасибо, — говорю. — Я с такого рода работой завязал.
— Эта работа не такого рода.
— А какого же?
— Просто разговор.
Я не стал его останавливать.
— Эти параноидальные русские не доверяют телефону, — продолжал он. — Мне надо, чтобы ты разыскал на Брайтон-Бич одного человека и спросил, о чем он хотел со мной потолковать.
— Я совсем не знаю Брайтон-Бич, — говорю.
— Дело нехитрое, — сказал Локано. — Ты ведь не я. Все просто. В баре «Клевер» на Оушен-авеню назовешь фамилию, там его все знают. Он местная шишка.
— Это опасно?
— Не опаснее, чем доехать туда на машине.
В ответ я только хмыкнул.
Позволю себе на минутку отвлечься и поговорить о том, чего так боятся в преступном мире. Сделаться живцом.
Классический пример — начинающий сутенер в поисках девки, которая бы на него поработала. Ни одна профессионалка к нему не пойдет, поскольку у нее уже есть свой сутенер. Что он делает? Знакомится с местной девушкой, такой тихой мышкой, и начинает ее обхаживать. Изображает пылкого влюбленного. В один прекрасный день он сообщает ей, что должен срочно отдать деньги, иначе ему кранты. Его приятель готов выложить сто баксов, если она с ним перепихнется. После того как она это сделала, он становится в позу оскорбленного, избивает ее, унижает, а потом дает ей наркотики, чтобы успокоить. И вот она уже на крючке, работает на него регулярно, то есть «сделалась живцом». И начинаются поиски дурочки № 2. Таков человек, венец природы.
Живцы — они есть везде, куда ни глянь, и первое, что приходит на ум, это тюряга, где вчера ты одолжил своему сокамернику сигаретку, а завтра уже приторговываешь им на право и налево в обмен на батарейки или жратву. Впрочем, чаще в криминальных ситуациях, когда человека ловят на крючок или ему кажется, что его ловят, есть куда более тонкие нюансы.
Все это я знал. Я прочел «Daddy Cool». Я знал, что Дэвид Локано ловит меня на крючок. Что даже если эта работа напрямую не связана с насилием, все равно этим кончится, только позже.
Просто я предпочел закрыть на это глаза.
Суббота, когда я отправился на Кони-Айленд, выдалась солнечной. Я сунул свою серебристую пушку (45-й калибр, деревянная рукоять, без глушителя) во внутренний карман анорака и в «ниссане», принадлежавшем моим старикам, двинул в Манхэттен через мост Джорджа Вашингтона, оттуда через Манхэттенский мост перебрался в Бруклин и проехал его насквозь, до самого Кони-Айленда. Чтобы припарковаться возле «Аквариума», мне было достаточно упомянуть имя Дэвида Локано, никто даже не сверился со списком.
Подростком я бывал и в самом «Аквариуме», и в старом парке развлечений, западнее его, а вот восточная сторона, то бишь Брайтон, оставалась для меня загадкой.