Страница 22 из 47
— А вот и можно. Мне ведь они нравятся.
— Гадость какая. — Роза надула губы и сделалась вылитая Памела Андерсон после пластической операции.
— А дневные бабочки тебе нравятся? — Дневные бабочки — это совсем другое!
— Уж конечно. А вот мне больше нравятся ночные. Так и кажется, что это души ушедших людей, у которых еще остались дела на этом свете. Возможно, процесс реинкарнации на мгновение приостановился… Бабочки, они… божественны.
— И тараканы тоже, — мечтательным тоном произнесла Юлия.
Она не позволит познакомить себя с каким-то Романом, пусть выбросят из головы. Мысли у нее сейчас заняты парнем, с которым она столкнулась в тот дождливый день. Может, зря она тогда в лужу не шлепнулась. Наверное, стоило бы вывихнуть ногу или еще что — и ему пришлось бы позаботиться о ней. Или могла хотя бы потерять сознание.
Подъехала бы «скорая».
Вы с этой девушкой? Да, конечно.
И вот Юлия просыпается и видит эти глаза… ничего, в общем, особенного, глаза как глаза. Он держит ее за руку, и Юлия улыбается…
— Ночные бабочки — творения Божий, но дело не в этом, — разгорячилась Буба. — Они необыкновенные. В них жизнь и смерть. Они типа готовы отдать жизнь за…
— За Родину! — рассмеялась Бася и пролила вино себе на свитер. Вот смеху-то! Бася провела пальцем по пятну. Красивый узор получился, очень, очень миленький, прямо хоть куда…
— А я бы хотела быть крокодилом.
— И пошить сапоги из самой себя. — Буба разглядывала Басю, слизывавшую со свитера остатки вина. — Баська! Что ты делаешь?
— Крокодилы самые страшные хищники на свете. Перекусывают буйвола пополам.
— А знаешь ли ты, что существуют мотыльки-древоточцы, у гусениц которых мощнейшие челюсти? Они способны прогрызть не только дерево, но и металл. Однажды эти гусеницы прогрызли свинцовые плиты и нанесли урон фабрике серной кислоты. — Буба с триумфом оглядела подруг. — Ты думаешь, мотылек — это что-то никчемное, порхает себе, слабенький, беззащитный. Но в этом летающем цветочке, когда он молод, таится страшная сила.
— Стадия мотылька — это уже старость, Буба. И откуда это у тебя такие сведения?
Буба пожала плечами:
— Я же тебе объясняю, они мне нравятся. Если тебе кто-то нравится, начинаешь им интересоваться.
— Я — пантера! Пантера дикая и свободная, я — царица джунглей, могу делать что пожелаю, я прекрасна, мускулиста, стройна, великолепна — набрасывайтесь на меня! Крокодилы вне очереди! — Бася допила четвертый бокал вина и заметно охмелела.
— Крокодил справится даже с пантерой.
— Роза, крокодил зеленый и весь в бородавках! А какой-нибудь другой зверюшкой ты не хочешь стать? Пушистой кошечкой или маленькой серной? Или коровой? У них такие прекрасные глаза! Богиня Гера была волоокой, и это был самый большой комплимент!
— Комплименту тыща лет в обед! Представь себе заголовки в газетах: известная волоокая артистка Икс…
— Крокодил вызывает уважение, — сказала Роза и испугалась своих слов.
К счастью, никто из девушек не обратил внимания на ее серьезность.
Роза всегда хотела, чтобы ее уважали. А Себастьян с ней не считался.
— А как насчет тебя, Юлия?
— Насчет меня? Я влюбилась.
Юлия смотрела в окно. По стеклам хлестал дождь. Юлия обожала такую погоду.
— Ты же только что сказала, что он для тебя никто и звать никак! — удивилась Буба. Они тут сидят часов шесть, и Юлия в подробностях рассказала об этом подонке Дэвиде… И вот тебе здрасьте!
— Я сегодня влюбилась, — спокойно сказала Юлия и улыбнулась Бубе. — Ромек мне понравится, не беспокойтесь. Только не требуйте от меня большего. Я занята.
— А я развожусь. — И Бася захихикала.
— А я отправлюсь на Луну, и вы никогда меня не найдете, — пробурчала Буба.
Она не ожидала, что подруги так быстро наклюкаются. Что за дурацкие разговоры! Взрослые женщины, а ведут себя хуже девчонок-подростков. Девчонки по крайней мере интересуются Вселенной, или черными дырами, или почему их не любят, или кем они станут, когда вырастут. А здесь рядом с ней сидят три зрелые тетки и несут собачью чушь.
— Я абсолютно уверена — это мой мужчина. — Юлия подлила себе вина, в голове у нее здорово шумело.
Вообще-то надо бы позвонить матери и сказать, что не придет ночевать. Но ведь она уже взрослая и не обязана пускаться в объяснения.
Роза уносит грязную посуду на кухню, облокачивается на раковину. У нее кружится голова, но это скоро пройдет. Надо бы прилечь, отдохнуть… Сказать кому-нибудь или нет? Время-то идет… Нет, решение она должна принять сама, в одиночку.
Роза глубоко дышит; шкафчики больше не раскачиваются, никто ничего не заметил. Это хорошо, просто великолепно, все так и должно быть. Она справится, без посторонней помощи, это только ее дело и ничье больше…
— Что-то не так, и я не знаю что. Баська стала совсем другая. — У него запершило в горле. — Она ведет себя так, будто у нее кто-то есть, при этом только и делает, что ищет предлог, пытается меня на чем-нибудь поймать.
— Ты с ума сошел! — Роман разглядывал сохнущее полотно. — Да для Баськи на тебе свет клином сошелся!
— Я без нее как без яиц…
— Известное дело. — Роман поменял местами два последних эскиза.
— В библиотеке ее не было, там полный бардак. Оказалось, Баська раньше ушла с работы. Думаешь, она мне сказала? Она теперь ни о чем мне не говорит, она меня ставит в известность. В этом-то и отличие. «Я буду, меня не будет, я ухожу, не знаю, вернусь ли». Я не в счет. Я так… сбоку припека.
— Зачем же ты звонила, ты меня разбудила, ведь ты взрослая, отдаешь себе отчет, жаль, у тебя нет времени поговорить со мной, что поделаешь, ты же только что вернулась из вояжа…
Четыре предложения в одной упаковке. Юлия знала иностранные языки, язык матери ей тоже был знаком, перевести эти тридцать слов труда не составило.
Вот что получилось:
— Дорогая дочурка, стоило тебе приехать, как ты сразу за свое. Времени у тебя для меня, конечно, не нашлось, но все-таки звонить было необязательно. Зачем тебе понадобилось будить меня? Неужто ты думаешь, что меня трогает твое поведение, хоть оно и достойно порицания? Много о себе воображаешь! Мне с утра работать, уже полночь, и я давно крепко сплю. Что мне о тебе беспокоиться, у меня есть дела поважнее! А тебе взбрело в голову, что я волнуюсь? Успокойся, девочка, те времена давно миновали, ты достаточно взрослая и отвечаешь за свои поступки. Делай и дальше что хочешь, посмотрим, во что ты еще вляпаешься. Для матери у тебя нет времени, что ж, это твой выбор. Кстати, не думай, что два свитера «Маркс и Спенсер», которые ты мне привезла, — нечто супер. Их магазин и у нас есть, я могла бы их купить себе сама, ты напрасно разбазариваешь деньги, лучше бы сэкономила, подумала о будущем, не стоило…
Четыре предложения, свернутые в небольшой рулон, удобный, везде поместится.
Юлия положила трубку и с укором взглянула на Бубу:
— Довольна?
— Вполне, — сказала Буба.
— Ты даже не представляешь, что значит иметь такую мать! Она из тебя душу вынет! Не понимает ведь ни черта!
— Не представляю, ты права. И страшно тебе завидую.
Буба стояла в своих колготках в розочках на дубовом лакированном паркете, на большом пальце колготки протерлись, и виден был фиолетовый лак на ногте. Юлия подошла к Бубе, замерла на мгновение и обхватила подругу за плечи.
Так они и стояли в прихожей возле старого телефонного аппарата.
— Прости, — шептала Юлия, уткнувшись носом в бледно-желтые волосы Бубы, — я как-то не подумала, прости меня…
Мать Юлии со вздохом облегчения повесила трубку.
Наконец-то она может лечь. Юлька просто пошла встретиться с подружками, ничего плохого в этом нет, она и сама когда-то предпочитала болтать с подругами, а не откровенничать с матерью. Так уж повелось на свете. Не надо пытаться подчинить себе дочь, довлеть над ней; хорошо, что не прозвучала фраза «я беспокоилась». Это бы связало Юлию. Само собой, порядочность велит позвонить домой и предупредить семью… но пусть Юлия не испытывает никаких угрызений, что кто-то с нетерпением ждал ее звонка, пусть думает, что мать спала, пусть возвращается когда ей заблагорассудится. Дочери ведь тоже, должно быть, нелегко… Подумать только, вернуться на щите! Но ничего, все образуется… спокойной ночи, доченька…