Страница 65 из 102
— Ну нет! — Билл обнял ее еще крепче. — Ты всех за пояс заткнешь, Салли моя!
— Ох, Билл! — Только в редкие минуты особой душевной близости называл ее Билл так, как когда-то его отец и эти ласковые слова до глубины души тронули Салли. Улыбаясь сквозь слезы, она прижала к себе внука. — Да уж постараюсь, — пообещала она.
В эти первые недели войны всеми владело мрачное предчувствие неотвратимых бедствий. И особенно грозной опасностью представлялся союз Японии с Германией. Однако под влиянием Билла и Динни Салли начинала понимать, что исход войны может решиться только в Европе, что объединенные силы Англии и Франции должны дать отпор гитлеровским полчищам, опустошающим Польшу, и отбросить их от своих границ. На линии Мажино заговорили пушки. Германская подводная лодка потопила «Афину».[11] Английские бомбардировщики совершили налет на Киль. Стратегическое положение Италии на Средиземном море и ее связи с Германией не оставляли сомнений в том, какая ей отводится во всем этом роль.
Введение в стране чрезвычайного положения, декретированного правительством Мензиса, на какой-то срок отвлекло внимание от военных событий. Правительство получило неограниченную возможность попирать демократические права австралийского народа. Волна протеста прокатилась по всей стране. Кто же пойдет воевать за демократию в чужих странах, когда здесь, у себя на родине, хотят лишить народ всяких прав? — говорили рабочие на рудниках. Эйли была глубоко возмущена этой мерой, которая угрожала гонениями не только коммунистам и членам профессиональных союзов, отстаивавшим свои организации, но и таким людям, как Салли, тем, кто сумел преодолеть свою ненависть к войне и готов был поддержать ее как войну демократических стран против фашизма.
— Нет, ты подумай только, мама! — восклицала Эйли. — Ведь чрезвычайное положение направлено против наиболее активных антифашистских сил страны! Что же это будет?
— Меня, пожалуйста, не спрашивай, — отвечала Салли сердито. — Я думаю, что с нас вполне достаточно войны — можно было бы не прибавлять к ней новых несчастий.
— Никогда еще в Австралии не попирались так права народа, — сказал Динни. — Возмущены не только рабочие. Все здравомыслящие люди, которые дорожат своими гражданскими свободами, вне себя от негодования. В «Уэст» несколько дней назад было опубликовано письмо, подписанное архиепископом англиканской церкви в Австралии доктором Ле-Фану и профессором Западноавстралийского университета мистером Уолтером Мэрдоком. «Это распоряжение, — говорится в письме, — запрещающее касаться в любом органе, который правительство может счесть коммунистическим, таких тем, как война, Советское правительство, забастовки в Англии, ее колониях или в любой союзной державе, волнения среди промышленных рабочих и прочее и прочее, — это распоряжение нельзя назвать иначе, как весьма опасным ограничением гражданских свобод в нашей стране».
Когда победное шествие Гитлера было приостановлено вступлением частей Красной Армии в Польшу и заключением договоров между Советским Союзом, с одной стороны, и Литвой, Эстонией и Латвией — с другой, в австралийские газеты стали проникать уважительные высказывания о Советском Союзе; Динни вырезал эти заметки и с удовольствием просматривал их.
Порой он читал их вслух Салли. «Гитлера обвели вокруг пальца: советско-германский пакт расстроил все его планы. Россия значительно укрепила свои стратегические позиции и свое влияние в Прибалтике. Словом, нейтралитет Советского Союза достался Гитлеру дорогой ценой».
«Сталин заставил Гитлера выпустить из когтей половину захваченной им добычи».
«В Германии присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии к Советскому Союзу породило досаду и злобу. Гитлер грызет удила — ему не терпится свести старые счеты».
Если советско-германский пакт сначала называли «ударом в спину дипломатии союзников», то теперь говорили, что он упрочил их положение, разрушил планы Гитлера, который думал обеспечить себе спокойствие на востоке, и придал смелости тем, кто среди окружающей неразберихи нащупывает пути к восстановлению мира.
На Западном фронте почти не велось сражений. Газеты писали, что противники стараются перехитрить друг друга и выискивают удобную позицию, прежде чем открыть военные действия. Это-де позиционная война. «Это бутафорская война, — все чаще раздавались негодующие голоса. — Неплохо было бы поглядеть, что происходит в штабе союзных армий, что у них там творится за кулисами». Динни уверял, что заклятые враги Советского Союза прилагают отчаянные усилия к тому, чтобы договориться с Гитлером и заставить его перенести войну с запада на восток. Среди слякоти и туманов северной зимы французская и немецкая армии продолжали стоять друг против друга в полном бездействии.
Когда французское правительство бросило в тюрьму сто депутатов-коммунистов и Морис Торез, генеральный секретарь французской коммунистической партии, покинул окопы в знак протеста против действий правительства, которое, по его словам, заботится не о том, чтобы победить Гитлера, а о том, чтобы подавить народное движение за социализм, — отношение Динни и Эйли к войне изменилось.
Динни говорил, что хотя он и не коммунист, но у него есть глаза и он не может не видеть, что не только во Франции и в Англии, но и в Австралии кое-кто стремится использовать войну в интересах реакции и разгромить рабочие организации. Волю народа к борьбе и победе подрывают изо дня в день неслыханными чудовищными преследованиями, посягательством на его права и свободу.
— Это такая же проклятая империалистическая война, как и все прочие, — ворчал Динни.
А Эйли выводила мелом лозунги:
«Сражайтесь с фашизмом и у себя дома и за океаном!»
Салли видела эти большие белые неровные буквы на тротуарах и глухих стенах домов.
Порой она думала, что сойдет с ума — так менялось отношение к этой войне. Не успели ее убедить в том, что это война за демократию, против нацизма и фашизма, как Динни и Эйли стали говорить, что там, за океаном, только делают вид, будто борются с Гитлером, а на самом деле — это война в интересах капиталистов, которые хотят воспользоваться ею, чтобы разгромить демократические организации английского и французского народа. Рабочих предают и дома и в окопах, говорили они. Все эти разговоры о свободе и демократии — сплошное надувательство, ловушка, чтобы заманить людей в армию.
Что же теперь делать? — спрашивала себя Салли. Как доискаться правды среди трескучей пропаганды, которая окружает тебя везде и всюду? Вчера она слушала выступления ораторов, восхвалявших правительство, а сегодня какие-то люди на улице ругали и правительство и военное руководство. В ушах у нее стоял звон от кричащих лозунгов и лживых деклараций. Салли теперь отлично разбиралась в том, что такое «удобные словечки и выражения, которые позволяют государственным деятелям маскировать истинные цели своей политики». Она не раз слышала эту фразу из уст Билла, когда он выступал на собраниях и разъяснял, что это значит. Но теперь ей казалось, что она уже просто не в силах отличить правду о войне от «удобных словечек и выражений», которыми маскируются ее истинные цели.
Ей вспомнилось, что говорил Том: «Людей надо судить не по словам, а по делам». Но Билл теперь солдат, он сам стал частью этой войны. Его, как инженера, отправили в восточные штаты для специальной подготовки. Удалось бы ему уйти сейчас из армии, если бы он попытался? Билл хотел сражаться с фашизмом. Он был исполнен решимости бороться до полной победы. Однако, судя по его последним письмам, он, так же как Динни и Эйли, был расстроен и смущен новыми чудовищными распоряжениями, которые издало правительство, и последовавшими затем репрессиями. Билл обвинял правительство в том, что оно сеет рознь в народе и подрывает его волю к победе. Но будь Билл, так же как Динни и Эйли, убежден, что войну используют для того, чтобы задушить те самые свободы, в защиту которых она была провозглашена, он бы не стал воевать, думала Салли. Он, как видно, еще не пришел к этому выводу, а пока Билл в армии, Салли чувствовала, что она должна стоять за войну и тем самым помогать ему воевать.
11
Английский океанский пароход; был потоплен 3 сентября 1939 года.