Страница 58 из 89
— Сдай пистолет!
Мараговский ошалело посмотрел на него, на бледного казанского татарина, которого фашисты вытолкнули из своей толпы, на пистолет и протянул его Гридину. Лицо Маратовского окостенело в усмешке. Злые глаза прищурились, смотрят в одну точку. Он готов перебить всех предателей, а потом хоть под трибунал!..
Зловещая тишина повисла над катерами. На берегу сидят коммунисты. Перед ними — Мараговский. Он уже сказал все: никогда ни одного пленного немца пальцем не тронул, а иуду убил и не жалеет об этом. Зубами рвать таких будет!
Суровые сидят коммунисты. Трудно им говорить. Обвинять Мараговского? Что ж, он виноват. Поэтому и вызвали сюда. Хоть и паскуду убил, но все же закон нарушил. Пятно на всю часть наложил. А с другой стороны, глянешь на Даньку — душа кровью обливается. Мужик всю семью потерял, с первого дня на войне — разве выдержишь, когда перед тобой гнида?!. Ну и нажал палец на спусковой крючок…
— Скажи пожалуйста, какая сложная ситуация, — пробормотал Жилин к покачал головой.
— Вам дать слово? — обрадовался Гридин.
— Так ведь, товарищ Гридин, вопрос, можно сказать, как заноза в сердце. И тащить больно, и оставлять нельзя!.. Конечно, поругать надо: не самовольничай! Передать бы того соответствующим органам — и дело в шляпе, а Мараговский — самовольничать!.. А как ругать его, если бы и я того застрелил? Сложная ситуация, как в кино.
Никогда так мало и так несвязно не говорил Жилин, но никто не заметил, никто не бросил шутки, не прицепился к слову. Молча сидели моряки. Норкин кусал стебель травы. Не сказано пока то живое слово, после которого по-новому взволнуется сердце. А не сказано оно потому, что не найдено.
— А я так мыслю, — вспылил Ястребков. — Довольно душу выматывать! Одним подлецом меньше — нашли о чем горевать! Этого добра и для органов хватит, безработными не останутся! Я считаю — вопрос исчерпан.
— Я тоже присоединяюсь к мнению товарища Ястребкова, — говорит Латенко. Только Норкин видит в его чуть косых глазах хитрую усмешку. — Убил человека — начхать! Кругом люди умирают, да еще какие! Верно я говорю? Прекрасные люди умирают!.. Я вообще не понимаю, зачем разводить эту волынку с пленными? Чего проще: выстроить их на берегу или там в поле, пройтись меж рядов и сразу одних — домой, других — в землю! Так, Ястребков?
— Ничего подобного я не говорил!
— Но к этому вел!.. Мне тоже наплевать на того гада. Хоть бы он и не родился вовсе!.. Дело к тому идет, что скоро перевалим мы за границу. Там кругом фашисты будут. Что получится?.. Глянет Мараговский на семью какого-нибудь ихнего офицера, вспомнит своих — и чирк из автомата! Может так получиться? Запросто!.. Мое последнее слово: комдив по своей линии взыскание наложит, а мы должны объявить Мараговскому для первого раза строгий выговор. За анархизм!
Какое неприятное слово: анархизм! Мараговский морщился, ежился, но оно прочно прилипло к нему, и казалось, даже пахло от этого слова чем-то затхлым.
Медленно идут катера вниз по Березине, Вчера ночью снялись они из-под Бобруйска и вот все идут, идут. Матросы на палубах. Они заделывают в бортах пробоины, плетут маты, заготовляют чопы, покрывают краской подпалины и свежие заплаты. Радостная песня плывет вместе С катерами, не отстает от них ни на шаг. Да и как же не радоваться: операции на Березине окончены, теперь на отдых в Киев!
Торопиться некуда, а бензин дорог, и бронекатера идут на буксире у тральщиков.
Миновали Паричи. Мост уже восстановлен. Вот и те кусты, из которых стреляли фашистские танки. По зелено му полю разбросаны изуродованные, покрытые копотью бронированные коробки. А где-то здесь же, но под водой, и катер Никифорова…
Ненадолго задержались у братской могилы. Гильзы интенданты, конечно, уже растащили. Вместо сверкающей позолотой пирамиды — столбик и дощечка с надписью: «Здесь похоронены моряки, павшие смертью храбрых в боях на реке Березине в июне 1944 года». Дёрн на холмике завял. Рассыпаны, втоптаны в землю высохшие полевые цветы.
Матросы нарезали нового дерна, вновь убрали могилу. Глухо звучит последний салют. Снаряды рвутся в береговом обрыве. Комья земли падают в Березину, и она морщится, волнуется.
— Радиограмма, товарищ комдив, — говорит радист, протягивая бланк.
Норкин читает короткую строку: «Немедленно идти Припять распоряжение Голованова. Семёнов». Ох уж этот Семёнов! Даже тут не мог толком ничего сказать! Сам принимай решениет
Шипит вода, а из ночных сумерек наплывают на катера Здудичи. Только несколько часов и дрались здесь, а, кажется, на всю жизнь запомнился каждый кустик, каждый бугорок. Бревна бона уже утащили в деревню. На что они пошли? Легли венцом в новый сруб или распилены на дрова? Хотя это и не важно: лишь бы на пользу человеку, на его мирные дела.
— Слушай, Копылов, а почему ты назвал его пустышкой? — вдруг спрашивает Норкин. Он сидит перед рубкой тральщика. Рядом с ним сидят матросы. Они еще недавно резались в «козла», а теперь притихли. О чем они сейчас думают?
Копылов поднимает голову, растерянно смотрит на Норкина и в свою очередь тоже спрашивает:
— Вы о ком, товарищ комдив?
— А помнишь… этот… командир взвода.
— А-а-а, — разочарованно тянет Копылов. По интонации его голоса можно безошибочно угадать мысль: «Нашли о ком спрашивать».
— Почему ты его назвал пустышкой?
— Пустышка он и есть, — с неожиданной злостью отвечает Копылов. — Настоящий человек в трудную минуту себе в лоб пулю не пустит. Драться будет!.. Ведь этак все просто решить: трудно тебе — пулю в лоб, и кончены счёты на этом свете!.. А что врагу надо? Смерти твоей. Значит, ты делай наоборот! Плачь, реви, но живи!
— Скажи пожалуйста, как расфилософствовался, — говорит из темноты Жилин. — Знавал я в пароходстве одного человека. Он все, бывало, кричал, что бросить курить — плюнуть и растереть.
— И бросил? — спрашивает самый нетерпеливый слушатель.
— Так он же некурящий был, — отвечает Жилин и замолкает.
Норкин усмехнулся. Интересную загадку ты, старик, подбросил. Значит, говоришь, он некурящий был? Что ж, есть и такие люди. Они любят рассуждать о том, что бы они сделали в том или ином случае. А дойдет до дела — лапки кверху и штаны мокрые.
И все-таки Копылов прав! Да и не один он думал так.
Только сможет ли Копылов делами подтвердить свои мысли?…
Шипит вода. Перед катерами расступаются темные берега, отступают вместе с ночью.
Глава восьмая
КУРСОМ ПОБЕДЫ
Днище катера скребло по песку. Волны с загнутыми белыми гребешками накатывались на отмель, обгоняли и приподымали тральщик, который, поминутно останавливаясь, полз по перекату. Много пройдено таких же перекатов, где глубина была мала для катеров и они пробирались дальше лишь благодаря упорству, настойчивости команды. Но это последний. Одолеть его, потом пройти еще двенадцать километров — и тральщики подойдут к базе, избавятся от надоевших барж, и можно будет забежать домой, к Оленьке! Она, милая, наверняка заждалась, истосковалась.
Чигарев усмехнулся и с опаской посмотрел на матросов: не заметили? Ведь любому покажется странным, что начальник штаба дивизиона улыбается в тот напряженный момент, когда катер еле ползет, а баржа угрожающе надвигается сзади, готовая при первой оплошности команды тральщика навалиться на него, выбросить на пески.
А все-таки непривычно и как-то необыкновенно весело звучит — домой! Какой же это дом? Обыкновенная баржонка, каких тысячи на всех речках, — дом, а маленькая каютка на корме у нее — своя собственная квартира, где тебя ждет жена! Давно ли, кажется, мама сдувала пылинки с него, считала мальчиком, а теперь… Теперь у него самого скоро может быть мальчик, а мама, хоть ей этого и не хочется, превратится в бабушку!
И хотя каюта очень маленькая (в ней с превеликим трудом помещаются только две койки одна над другой и столик-полочка, прибитый под маленьким окном), Чигареву она дороже прекрасно обставленных хором: это первый его собственный семейный уголок, здесь везде видна заботливая рука Ольги. На дощатых стенах ее вышивки, на столике салфетка ее работы. Даже пододеяльники подшиты к казенным одеялам ее руками и поэтому становятся дорогими сердцу.