Страница 40 из 89
— Примите командование. У меня нога перебита. Так Гридин стал командиром тральщика. Никишин опустился на палубу рядом с Анисимовым и закрыл глаза. Гридин старался не смотреть в их сторону. Все его внимание было сосредоточено на том, чтобы не налететь на бронекатера и не подставить тральщик под свинцовую струю, бьющую из дота. Гридин так увлекся, что не заметил, когда дивизион открыл огонь по батареям противника, не заметил залпов «катюш». Его только удивило внезапно наступившее сравнительное затишье. В это время и поступил доклад из машинного отделения:
— Товарищ командир! Пришлите замену! У нас все в лежку!
Гридин растерянно смотрел на переговорную трубу, словно она могла подсказать, кого можно послать туда. Но труба молчала. Значит, он один из команды катера еще держится на ногах… Никишин открыл глаза и спросил:
— Что им надо, старлейт?
— Помощи просят. Все лежат.
Никишин снова закрыл глаза, полежал немного неподвижно, потом, скрипнув зубами, перевернулся на живот и медленно пополз по палубе. Сзади, цепляясь за леерыые стойки, волочилась его перебитая нога. Гридин ничего не сказал, ни о чем не спросил. Все было ясно без слов. Катер остался в строю,
— Сколько времени, Борис Евграфович? — спросил Норкин.
— Девятнадцать.
— Почти час дерутся, — в раздумье сказал Норкин и продолжал, словно думая вслух: —А что, если Семенов только упрямится? Ведь если создавать видимость прорыва, то нужно ломиться всеми силами? Как думаешь?
— Факт… У меня там лучшая рота…
— А у меня кто? Не люди? — вспылил Норкин и решительно телефонисту: — Вызывай Семенова!
Семенов ответил сразу, но слушать Норкина не стал. Голос его прерывался от злости или чего-то другого, а на Норкина обрушился поток ругательств, упреков за то, что катера целый час толкутся у бона и не могут прорвать его, Наконец, в голосе Семенова зазвучали слезливые, молящие нотки, и тогда Норкин окончательно понял: Семенов просчитался, у него нет никакого особого плана, никто не нуждается в демонстрации, армии нужен настоящий прорыв фронта. От злости спазма сжала горло, но вместе со злостью пришло и спокойствие, исчезла неизвестность, все стало ясно и понятно.
Не дослушав словоизлияний Семенова, он положил трубку телефона и другим голосом — спокойным и властным — распорядился:
— Всему дивизиону сниматься со швартовых! — и уже в микрофон: — Селиванов! Селиванов! Отходи, перестраивайся! Иду к тебе!
Селиванов хлопнул Волкова по плечу, подмигнул и сказал, сверкнув в улыбке зубами:
— Отходим! Вот сейчас настоящая драка начнется!
Дивизион быстро снялся и, гремя пушками, полным ходом пошел на выручку своего отряда. Снаряды ложились не точно, однако это не волновало Норкина: ему нужно было сдерживать батареи противника, засыпать их снарядами, что он и делал.
Катера быстро сближались. Норкин вышел из рубки и всматривался в них. На бронекатерах, кажется, все в п®г рядке. Но зато на тральщиках… Ни одного целого стекла. Борта в темных пятнах пробоин. По воде волочатся перебитые фалы. На ремнях висит труп пулеметчика…
— Подойти к берегу! — кричит Норкин Селиванову, и катера послушно поворачивают под защиту деревьев.
Сейчас бы нужно осмотреть повреждения, отправить раненых, поговорить с матросами, но время не ждет, оно торопит.
— Селиванов! Как у тебя? — кричит Норкин.
— К бою готов!
— Маратовский?
— К бою готов! — отвечает Маратовский, и из рубки, которая каким-то чудом держится на своем месте, высовывается его голова в чалме из бинтов.
— Никишин?
— На катере команды нет, — это отвечает Гридин. Что-то дрогнуло в груди Норкина. Нет команды… Нет
Саши Никишина…
К чертям собачьим жалость, которая выжимает слезы и притупляет ненависть! На фронте жалеть товарища — значит бить врага, бить так, чтобы даже перья не летели!
— Всех раненых на катер Никишина, — сказал Норкин, поперхнулся, помолчал и продолжал: — Я буду на тральщике Мараговского. Селиванов, прикрой!
Снова взвыли моторы, и катера понеслись вслед заходящему солнцу. Опять дот выплюнул свинцовую струю, опять взвились красные ракеты, опять заговорили невидимые батареи, но словно подавились после первых залпов: отряд Селиванова враз ударил по доту, а «катюши» засыпали минами, залили огнем тылы противника.
Тральщик Мараговского у бона. Сквозь воду просвечивают чуть зеленоватые, похожие на тарелки, противотанковые мины. Толстые стальные тросы исчезают в темной воде. Пули фашистов дзинькают, ударяясь о палубу. Шипят осколки, упавшие в воду.
— Кто будет взрывать бон? — спрашивает Норкин.
— Копылов, — так же спокойно отвечает Маратовский. А Копылов уже стоит на носу катера. Он смотрит на Норкина, ждет команды. Норкин кивает головой. Смуглое тело почти без всплеска исчезает в воде. Через несколько секунд голова Копылова показывается у бревен. Он плывет осторожно, чуть шевеля руками. Высматривает что-то… А воду вокруг буравят пули. Звонко шлёпают осколки.
Норкин и Маратовский стоят на носу катера и следят за Копыловым. Вот он ухватился за колючую проволоку, оглядывается. Маратовский протягивает ему отпорный крюк. На конце его — ножницы. Копылов берет их и режет проволоку. Норкину кажется, что он слышит характерный хруст. Норкин забыл об опасности, а Маратовский, наверное, и не думал о ней: они во весь рост стоят на носу катера. Их видят со всех катеров, и люди успокаиваются, выстрелы становятся реже, но точнее. Бронекатера бьют шрапнелью: видимо, к берегу спешат фашистские резервы. Тральщики хлещут по кромке обрыва длинными очередями, вспарывают землю. Никто живой теперь не сможет приподняться над обрывом, помешать Копылову.
Проволока разрезана в нескольких местах. Копылов подплывает к противотанковым минам. Ему очень трудно: течение относит его от бона, ржавые колючки грозятся впиться в тело, но все его внимание сосредоточено на минах. Он уже возится около одной из них, временами с головой погружаясь в воду.
И тут Норкин обнаружил еще одну кажущуюся мелочь, о которой никто не подумал. Куда убирать снятые мины? Втаскивать на тральщик?.. А если в них попадут случайная пуля или осколок?.. Опустить на дно?.. Нечего сказать, хороший подарочек для речников. Долго еще после войны вспоминать будут. Остается одно: пусть Копылов буксирует их к отмели и там складывает. Так и так отмель саперы расчищать будут.
Первая мина в руках у Копылова. Прижимая ее к животу, он смотрит на комдива, ждет распоряжений. И тут Норкина осеняет. Лицо его светлеет, он наклоняется и кричит, стараясь заглушить звуки выстрелов и гудение мотора:
— К тросам! Для усиления!
Копылов понял. Мина будет привязана к тросу и вскоре, взорвавшись от подрывного патрона, разнесет бон, который предназначена была охранять.
Оглушительный взрыв резанул по ушам, воздушная волна ударила в спину и чуть не сбросила Норкина за борт. В воду полетели комки земли, камни, обломки бревен. Потирая ушибленное колено, Норкин облегченно вздохнул: наконец-то какой-то снаряд ворвался внутрь дота!
Плечо у Копылова кровоточило. Кровь тоненькой струйкой текла и по его белым, а сейчас потемневшим от воды волосам.
— Копылов! На катер! — кричит Норкин, — Мграговский — замену!
Маратовский в усмешке кривит губы: «Какой матрос уйдет на катер, не доведя дело до конца? Уйдет — не матрос он. А у нас на катере нет таких». Копылов делает вид, будто не слышит комдива. Он снимает следующую мину.
Бронекатера стреляют беглым. Норкин надевает шлемофон и спрашивает:
— Селиванов! В чем дело?
— К реке стягиваются! Беру под контроль все подходы!
— Милок, милок! Уйди за облака! — врывается в их разговор голос летчика.
— Добро! — отвечает Норкин.
Может быть, немцы и вырвались бы, просочились к реке, но вдали раздалось слабенькое «Ура!» Армейские командиры оказались умными: выждали и бросили в бой свои поредевшие батальоны в самый нужный момент. Противник растерялся, замешкался и опять забился в свои норы.