Страница 39 из 89
Селиванов теряет терпение, зло смотрит на Волкова и кричит в башню:
— Огонь!
— Выше нормы! — глухо доносится в ответ.
Теперь ругается Селиванов, и есть от чего: очень близко катер подошел к берегу, и угол возвышения пушки мал для стрельбы по доту. А дот чешет, чешет… Даже отсюда видно дыры в бортах и рубках тральщиков. Один из пулеметчиков кулем повис на ремнях, соединяющих его с пулеметом, стволы которого сейчас бессмысленно задраны в небо.
Над рекой взвиваются красные ракеты, лопаются в вышине и падают маленькими красными звездочками. Много ракет взвивается и лопается над рекой. Это немцы указывают цель своим скрытым батареям. И вскоре в воду упала первая мина. За ней вторая, третья. Белые столбы встали между бронекатерами, сгрудившимися у бона. Завизжали осколки, проносясь над катерами, заскрежетали, впиваясь в броню, раздирая борта.
Селиванов схватил ракетницу, чтобы выпустить белую ракету — сигнал тральщикам идти к бону, — оглянулся и опустил ее. Нет смысла подавать сигнал: бронекатера, как пробка, закупорили реку и тральщикам не подойти к бону.
Оставаясь внешне спокойным, Селиванов думал, искал выход. Посылка тральщиков на бон отпала сама собой. Ясно и другое: все дело сгубил походный ордер. Нельзя было посылать бронекатера вперед. Находясь сзади тральщиков, они бы прикрыли их огнем, а не оставили, как получилось сейчас, на растерзание вражеским пулеметчикам. Отойти назад и перестроиться? Заманчиво, но… А вдруг у начальства свои планы, требующие именно такого построения и даже жертв? На войне всякое бывает. Осталось одно — Переговорить с Норкиным, и Селиванов, включив радиостанцию, закричал в микрофон.
— Березина, Березина! — Я коршун! Я — коршун!
В наушниках трещало, пищало, свистело. Невидимые артиллеристы выкрикивали данные прицела и целика, где-то перекликались летчики.
— Васек, Васек! Смотри вверх!
— Сашка, прикрой хвост! Хвост прикрой!
— Ага, попало! — торжествовал другой, добавляя дальше выражения, понятные всем, но не внесенные ни в один из словарей.
Но вот все это заглушил голос Норкина:
— Березина слушает! Березина слушает!
— Лев, камбуз, снег! — проговорил Леня, водя пальцем по таблице условных сигналов.
— Ошалел, дьявол?! — рявкнул Норкин. — Говори открытым!
— Отойду, перестроюсь?
— Нет! — отрезал Норкин и замолчал.
Снова слышны перекличка летчиков, команды артиллеристов.
А фашистские мины и снаряды молотят по воде. Обдает катера брызгами, вонючей копотью. Появились первые раненые. На душе Селиванова тоскливо. Ох, как неприятно болтаться под огнем противника и не иметь возможности дать ему сдачи!..
Норкин раньше, чем Селиванов, понял, что допустил ошибку, согласившись с ордером, предложенным Семеновым. С командного пункта, где он находился с Козловым, были прекрасно видны каждый маневр катеров, красные кляксы ракет на небе, разрывы снарядов на реке.
— Что делаем? — спросил Козлов, когда Норкин кончил разговаривать с Селивановым. — Выбросим десант перед боном?
— Минные поля, — ответил Норкин и тут же накричал на телефонистов: — Когда вы мне вызовете Семенова? Еще час ждать прикажете?
Хотя такого приказания не поступало, хотя выговор и не был заслуженным, телефонисты не обиделись: они лучше других знали обстановку.
— Семенов на проводе, — скоро доложил один из них.
Норкин выхватил у него трубку и сказал, пренебрегая всякими кодами:
— Семёнов? Я меняю ордер…
— Не смей! Знаешь, что тебе за это будет? Да я…
— Почему нельзя? Катера сейчас превратились в мишени.
— Я тебе по-русски говорю! При-ка-зы-ва-ю. — Семенов говорил что-то еще, но Михаил бросил трубку и снова наклонился к стереотрубе.
Катера пока еще все были на ходу, но разрывы сжали кольцо. С минуты на минуту можно ожидать прямого попадания. Норкин повернулся к Козлову и спросил:
— На оставшихся катерах твои все в кубриках? — Все, а что?
— Дежурный! Вызвать дивизион! — и уже через несколько секунд: — Артиллерист? Огонь всем дивизионом по тем батареям!.. Не видишь? Засеки и крой! По площади крой!
Рявкнули пушки, и, гудя, первые снаряды понеслись к Здудичам. Залпы следовали один за другим, и вскоре вокруг катеров всплесков стало меньше. Только несколько неуловимых батарей продолжали засыпать их минами. И тогда Норкйн решился. Он снова вызвал дивизион и скомандовал:
— По квадратам 03–25 и 17–34 огонь из «катюш»! Шипя и посвистывая, оставляя за собой красный шлейф,
мины понеслись к окопам фашистов. Немного погодя донесся приглушенный расстоянием взрыв, похожий на раскат грома. Огонь противника ослабел еще больше.
— Мишка, не зря? — осторожно спросил Козлов.
— Что зря? Огонь по ним открыл? На этот счет у меня приказа нет, но я не позволю расстреливать катера. Огнем прикрываться надо, а не бумажками!
— Почему не отведешь, не перестроишь?
— Семенов приказом запретил, — ответил Норкин и насупился. Почему Семенов категорически запрещает перестроение? Что это? Глупое упрямство или хитрый замысел высшего командования? Может быть, здесь место ложного удара? Может быть, гвардейцы должны привлечь к себе внимание? Стянуть сюда силы противника, чтобы в другом месте нашим войскам легче было прорвать фронт?
Много, очень много вопросов встает перед командиром а бою, и на все он должен дать правильный ответ.
Особенно волновали Михаила тральщики. И не только потому, что они были менее защищены, чем бронекатера. Тральщики и их команды составляли часть самого Нор-кина, с ними связал он свою судьбу, на них ушли Гридин, Никишин, Мараговский и другие товарищи еще по Сталинграду.
Действительно, тральщикам доставалось больше, чем бронекатерам. Едва они вошли в зону огня, как дот хлестнул по ним длинной очередью и пули защелкали по бортам, по палубам, зазвенели стекла рубок и, охнув, повалился на штурвал рулевой Анисимов. Его кровь залила лоцманскую карту Березины.
Никишин метнулся к рулевому, осторожно обнял его и спросил:
— Куда, Анисимов? Сам спустишься в кубрик?
Гридин наблюдал за Никишиным и с завистью думал» что он сейчас не смог бы так спокойно и ласково разговаривать с раненым. Вот что значит закалка войной.
Анисимов коснулся рукой груди, стал медленно сползать на палубу. Никишин, придерживая рукой штурвал, помог ему опуститься и взглянул на Гридина. Тот понял его, достал из сумки бинт, склонился над Анисимовым, на губах которого пузырилась кровавая пена. Нагнулся — и вовремя: мина, разорвавшаяся рядом с катером, начисто снесла тот угол рубки, где еще недавно он стоял. В рубке сразу стало светлее, запахло сгоревшей взрывчаткой.
Когда перевязка была закончена, Гридин вышел на палубу и остановился перед рубкой. Это не была пустая бравада. Гридин растерялся. Он впервые участвовал в бою как офицер. Правда, и сегодня его роль сводилась только к наблюдению, но сам он требовал от себя большего. Часто раньше, мечтая о подобном боевом крещении, он мысленно принимал решения, отдавая команды. Ничего подобного сейчас не было. Больше того, Гридин не понимал, почему тральщики остались одни, без прикрытия, перед разъяренным врагом, почему бронекатера сбились в кучу около бона и не пускают их вперед. Не знал он, не мог предугадать и дальнейшего развития событий. Все было непонятно и поэтому немного жутко.
А пули и осколки гуляли внутри катера, звенели о листы палубного настила, прислоненные к бортам, Гридин видел, как вдруг подогнулись ноги у пулеметчика Степанова и он, закинув голову, повис на ремнях. Гридин выскочил на надстройку, склонился над Степановым. Между глаз у него чуть кровоточила маленькая ранка. Гридин выпрямился и только взялся за ручки пулемета, как пуля сорвала с него фуражку, и вслед за этим острая боль пронзила левую руку, что-то ударило между лопаток.
— Товарищ старший лейтенант! — услышал Гридин голос Никишина и спрыгнул в рубку.
Никишин, бледный и осунувшийся за несколько минут, стоял у штурвала, навалившись плечом на стену рубки. Увидев Гридина, он провел языком по губам и тихо, но по-прежнему спокойно сказал: