Страница 41 из 89
Копылов кончил работу. Вода около бона дымится, пузырится от горящих бикфордовых шнуров. Копылов подплывает к катеру, хватается за леерные стойки, и сразу несколько рук втаскивают его на палубу.
Норкин передвигает рукоятки машинного телеграфа, и, подняв со дна ил, катер уходит от бона кормой вперед.
— Стоп!
Минуты ожидания.
Бревно подскакивает, из-под него вырывается пламя. Упругая волна бьет по корпусу катера. Знакомый звонкий удар.
Течение скосит бревно. В боне появляется узкий проход.
— Полный вперед! — кричит Норкин.
Отряд Селиванова устремляется к бону. Приподняв нос, бронекатера словно летят, чуть касаясь воды. Скоро они скрываются за поворотом реки.
Но другие отряды остаются на месте, обстреливая позиции врага. Норкин держит катера здесь, чтобы раньше времени не спугнуть немцев. Пусть тешат себя надеждой, что бон еще цел.
— Березина! Березина! Я—коршун! — кричит в эфир Селиванов.
— Березина слушает! — отвечает Норкин. — Туман! Туман!
Молодец, Ленчик! Сейчас так и надо — кодом, чтобы противник не знал, что у него в тылу по дорогам уже растекаются злые, беспощадные десантники. Пусть это будет для него сюрпризом, неприятным сюрпризом.
На уцелевшем фале взвиваются два флага — сигнал бронекатерам, еще стоящим у бона. На языке моряков это значит: «Погоня!» Какое хорошее слово! Два года ждали его, и вот оно прозвучало, радостное, крылатое!
Рев моторов нарастает с каждой минутой: фронт прорван, и гвардейцы пошли в наступление.
Капитан первого ранга Семенов, узнав о том, что гвардейцы прорвали фронт, облегченно вздохнул, расправил плечи и сказал сиплым от волнения голосом:
— Распатронили, канальи! Век фашисты будут помнить Семенова!.. Шурка!
— Есть! — ответил адъютант, вылезая из темного угла землянки, где он отсиживался, пока его начальник метал громы и молнии.
— Подготовить полуглиссер. Сам пойду к десантникам!
— Опасно, товарищ капитан первого ранга. Немцев пока только обошли, — заметил кто-то из штабных офицеров.
— Ерунда! Мы и не в таких переделках бывали! Противник сейчас деморализован, значит, куй железо, пока горячо!
Однако полуглиссер как стоял у берега, так и остался стоять там. Да это и понятно: сейчас другое волновало командира Северной группы. А что, если командующий флотилией сличит боевой приказ с записями в журналах боевых действий? Расхождение во времени катастрофическое. Пожалуй, вместо ордена получишь что-нибудь другое. Надо выкручиваться…
Если Семенова волновал этот вопрос, то у Норкина были другие заботы. Они обрушились на него, едва десантники закрепились, а тральщики подошли к берегу.
А как быть с ранеными? Где-то сзади болтается один катеришка с врачами, сестрами и санитарами. На нем много не увезешь. Что же в это время делать с остальными? Нет, так не пойдет, товарищ комдив!
— Михаил Федорович, а Михаил Федорович, — говорит Гридин, дергая Норкина за рукав. Его левая рука лежит на полотенце, перекинутом через шею.
— Ранен, Леша? Когда?
— Не обо мне речь, — морщится Гридин. — Многих ребят зацепило, а у десантников дело только начинается. На чем тоанспортировать будем?
Молодец, Леша! Настоящий комиссар!
— Я думаю, что пару тральщиков мы выделить сможем, — продолжает Гридин и как-то по-детски шмыгает носом.
— Действуй от моего имени. Я — на полуглиссере к тральщику Никишина, — отвечает Норкин, прыгая в полуглиссер, уже успевший прорваться вслед за боевыми катерами.
— Еще вопрос, товарищ комдив! — кричит Гридин, наклоняется к уху Норкина и шепчет: — А как быть с Копыловым и другими? Я думаю выпустить специальные боевые листки и подготовить материал для флотильской газеты. Одобряете?
— Действуй, Леша! А я катера осмотрю.
К тральщику Никишина Норкин подошел хмурый, молчаливый. Небрежно козырнул вытянувшемуся перед ним санитару и напрапился к группе врачей, чьи белые халаты были видны издалека. Поздоровавшись, спросил:
— Как?
— А вы знаете, лично я считаю, что вы дешево отделались, — сказал подполковник медицинской службы.
Норкин с ним встречался несколько раз в штабах флотилии и бригады, они при встречах приветствовали друг друга, но знакомы не были. Михаил знал лишь, что фамилия у него то ли Смоковницкий, то ли Смородинский. Ему не нравилось холеное, какое-то барское лицо врача. Не нравилась и его манера говорить: чуть шепелявя, процеживать слова сквозь зубы и старательно закруглять фразы, делая их обтекаемыми.
— После такого боя — и только один убитый! Прямо скажу — изумительно! — развивал врач свою мысль.
Захотелось оборвать этого благодушного философа, но сдержался. «Только один убитый». Разве мало? Ведь еще одного человека не стало, а все то, что он мог и должен был сделать при жизни, — легло на плечи других. А что значит этот один человек для своей семьи? У Степанова шестеро детей. Им этот один человек был дороже всех остальных. Его не заменят ни медаль, ни пенсия. Да и не в этом дело: может быть, жил бы сейчас Степанов, если бы н" е тот дурацкий походный ордер…
Все это хотелось высказать врачу, но в глубине каждого человека прячется дипломат. Норкин решил не портить взаимоотношений с врачом: что ни говорите, а от него сейчас много зависит. Он может раненых и в лучший госпиталь направить, и присмотреть там за ними, и в часть обратно вернуть в нужный момент.
— Доктор (опять дипломатический ход!), а как состояние раненых?
— И тут, представьте себе, все обстоит более или менее благополучно. У подавляющего большинства, я бы сказал, временная потеря боеспособности. В основном — пулевые и осколочные ранения в мягкие ткани конечностей и лишь у одного — проникающее в грудную полость. Он, если будут осложнения, в строй не вернется. Проникающие ранения характеризуются…
И слушать бы Михаилу пространнейшую лекцию о ранениях или испортить взаимоотношения с медицинским богом Северной группы, оборвав его, но в это время на берегу, около подошедших тральщиков, раздался крик:
— Не трожь! Разнесу, гады!
Подполковник медицинской службы замолчал, все посмотрели в ту сторону, откуда раздался крик. Там врассыпную метнулись белые халаты.
— Я на минуточку, доктор, — сказал, воспользовавшись моментом, Норкин и побежал.
Около катеров на носилках лежал матрос Кузнецов. Норкин знал, что он с бронекатеров Селиванова, но не любил его за немного фатовской вид: тонкую стрелку усов, чуб, свисающий на лоб из-под заломленной на самую макушку бескозырки. Что еще мог он сказать о Кузнецове? Хороший моторист и превеликий бабник,
— Только сунься, сульфидинная гнида, клочка не оставлю! — кричал Кузнецов, потрясая над головой противотанковой гранатой. В голосе — ярость, бессильная ярость.
От катеров бегут матросы.
— В чем дело? — спрашивает Норкин, схватив за халат одного из санитаров.
— Шалый, вот что! Бескозырку ему подавай! — отвечает санитар.
— Кузнецов, дай гранату, — спокойно и чуть ласково говорит Норкин.
Кузнецов словно подломился: глаза потухли, в них появилась усталость.
— Возьмите, — и граната уже в руках Норкина. — Товарищ комдив, прикажите найти бескозырку… Какой же я матрос, если ее здесь брошу? — В голосе Кузнецова мольба и надежда, вера в то, что теперь его поймут.
— Где она? — спрашивает Норкин, невольно проникаясь уважением к парню, который в трудный для себя час думает не о своих искалеченных ногах, а требует то, что он заслужил в прошлых боях: бескозырку с гвардейской ленточкой.
— Там… В кубрике. Когда выносили, упала… Норкин посмотрел на окруживших их матросов, словно отыскивая того, кто может сбегать за ней. На серьезных лицах матросов — одобрение. Никто не шутит, не высмеивает Кузнецова.
— Ее уже ищут, — говорит кто-то.
И Норкин, и врач Смоковницкий-Смородинский, я другие терпеливо ждут. Наконец, с катера прыгает матрос.
— Она? — спрашивает он, наклоняясь над Кузнецовым.
Тот рассматривает измятую бескозырку, прижимает ее к груди, благодарно кивает головой и говорит: