Страница 4 из 14
— Редактор.
— А. — Рикардо кивнул. — Редакторы всегда думают. Танго их не любит. — Пауза. — Приходите ещё — научитесь не думать.
Она записалась на следующую среду.
В блокноте написала: «Пункт 2 — начат. Не закончен. Рикардо говорит — думаю слишком много. Он прав».
Глава 9. Письма бабушки Нины
Мама нашла письма через неделю.
Коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой. Внутри — конверты, аккуратно сложенные. Судя по штемпелям — пятидесятые-шестидесятые годы. Часть — из Ленинграда, часть — из маленьких городов, которых Катя не знала.
Она привезла коробку к себе домой.
Сидела за кухонным столом и разворачивала конверты осторожно — бумага старая, ломкая.
Почерк бабушки Нины — округлый, наклонённый вправо, чернила (не паста — чернила, перьевая ручка). Письма были адресованы «моему дорогому И.» — дед Иван, поняла Катя.
Первое письмо — без даты, примерно пятьдесят восьмой год:
«Ваня, я не могу думать ни о чём кроме того вечера на набережной. Ты ничего не говорил, только держал меня за руку, а я думала — вот это и есть счастье, наверное. Не потому что ты красивый или богатый (ни то ни другое, уж прости), а потому что рядом с тобой я не боюсь быть дурой. Я могу говорить глупости. Я могу смеяться над собой. Это редкость — ты знаешь? Со многими нельзя. А с тобой — можно. За это я тебя и люблю, Иван. За это».
Катя прочитала это три раза.
Рядом с тобой я не боюсь быть дурой.
Она подумала о Максиме.
Боится ли она быть дурой рядом с ним?
Не думала об этом специально. Но — да. Немного. Чуть-чуть постоянно.
Она читала дальше.
Второе письмо — пятьдесят девятый год:
«Ваня, что-то случилось сегодня смешное. Я расскажу тебе, когда приедешь, но хочу записать пока не забыла. Я пошла в магазин за хлебом и вместо слова "буханка" сказала "буканка". Продавщица посмотрела на меня. Я повторила: "Буканка". Она опять смотрит. Я третий раз: "Дайте мне буканку хлеба". Она говорит: "Вы пиратский хлеб просите?" И тут только я поняла. Мы обе смеялись так, что из соседнего отдела вышла заведующая смотреть, что происходит. Люблю такие вещи. Жизнь хорошая, Ваня, даже когда всего мало — она хорошая, если умеешь смотреть».
Катя закрыла конверт.
Сидела.
Жизнь хорошая, если умеешь смотреть.
Бабушка Нина умерла в шестьдесят восемь — и прожила жизнь, которую помнила как хорошую. Не потому что лёгкую. Потому что умела смеяться над буканкой.
Катя достала блокнот. Написала:
«Бабушка Нина говорила деду: я не боюсь быть дурой рядом с тобой. Я хочу такого. Я имею право на такое».
Потом зачеркнула последнее предложение.
Написала снова: «Я имею право».
Не зачеркнула.
Глава 10. Первый разговор с Максимом. Настоящий
В пятницу они ужинали вместе — у неё дома, она готовила, он принёс вино.
За столом — обычный разговор. Его проекты, её работа. Потом — свадебные детали: фотограф, машина, подтверждения от гостей.
В какой-то момент Катя сказала:
— Максим. Я хочу тебя спросить кое-что.
— Да?
— Ты помнишь, когда я последний раз смеялась? По-настоящему — так, что не могла остановиться?
Он посмотрел на неё — внимательно, как смотрит, когда оценивает вопрос.
— Не помню. Давно, наверное.
— Да. Давно.
— К чему ты?
Катя думала секунду.
— Я нашла старые дневники. Из университета. Там была другая я — много смеялась, делала глупости. — Пауза. — Мне интересно, когда это изменилось.
— Ты повзрослела. Это нормально.
— Повзрослела — не значит стала серьёзной всегда.
— Катя. — Он отставил бокал. — Что происходит?
— Ничего. Просто думаю.
— Перед свадьбой все немного... нервничают.
— Я не нервничаю. Я думаю.
— Хорошо. — Пауза. — О чём думаешь?
Катя смотрела на него.
— О том, что я разучилась делать то, что хочу. Просто так. Не потому что правильно, не потому что нужно — а потому что хочу.
Максим молчал секунду.
— Это звучит... — Он подбирал слова. — Это звучит немного инфантильно, Кать. Взрослые люди делают что нужно, не только что хочется.
Это слово — инфантильно. Она его почувствовала.
— Ты прав, — сказала она.
Они вернулись к ужину.
Но что-то изменилось — маленькое, едва уловимое. Как первая трещина в стекле: пока ещё держит, но уже другое.
Глава 11. Пункт 3: Петь на улице
Это был самый страшный пункт.
Петь на улице — это не в душе, не в машине. На улице, где люди. Где слышно.
Катя думала об этом неделю. Потом поняла: если думать — не сделаю. Надо просто пойти и сделать.
В воскресенье — солнечный день, народ на Невском — она встала у начала Малой Конюшенной. Там всегда были уличные музыканты. Никто не смотрел бы на неё особо.
Она стояла и слушала — парень с гитарой пел что-то из советской эстрады. Рядом — несколько человек, кто-то кидал монеты.
Потом парень закончил, взял паузу.
Катя подошла к нему.
— Вы знаете «Листья жёлтые»? — это была первая песня, которую она вспомнила.
— Знаю, — сказал он. — Хотите?
— Хочу попробовать.
— Пожалуйста.
Он взял аккорды. Катя стояла рядом и думала: сейчас уйду. Сейчас уйду — это глупо, меня услышат.
Первые слова вышли тихо. Почти неслышно.
— Громче, — сказал парень. Не жёстко — просто.
Она набрала воздух.
И запела.
Не профессионально — нет. Но — вслух. По-настоящему. Голос вышел живым — чуть дрожащим от волнения, но живым.
Несколько человек остановились. Кто-то улыбнулся. Кто-то пошёл мимо — им было всё равно.
Ей было всё равно, что им было всё равно.
Она пела.
Это было — пять минут, одна песня. Дойдя до конца, она почувствовала что-то похожее на то, что чувствуют, когда прыгают с тарзанки и успевают добраться до берега живыми.
— Молодец, — сказал парень с гитарой. — Хороший голос, кстати.
— Спасибо. — Она засмеялась — от нервного облегчения. — Никогда так не делала.
— Зачем сегодня?
— Потому что давно хотела.
Парень кивнул — понимающе, как кивают люди, которые делают что хотят каждый день и понимают, что это значит.
Катя достала блокнот: «Пункт 3 — выполнено. "Листья жёлтые" на Малой Конюшенной. Я не умру».
Глава 12. Реставраторы. Поиск
Для спецвыпуска журнала Катя начала искать людей.
Позвонила в Комитет по охране памятников — там дали несколько имён. Написала в реставрационные мастерские — одна из них ответила, другая нет.