Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 17 из 77

Глава 5

Вилли на бегу врезался плечом в калитку, распахнул её и побежал по тёмной улочке, не разбирая дороги. Полы драного полушубка развевались и мешали, связанные руки не давали разбежаться толком, он размахивал ими, обеими сразу, и бежал, бежал, бежал.

Через сотню шагов выбился из сил, в подполе он ослаб. Скоро Виммер споткнулся и полетел на мерзлую землю, но тут же поднялся на колени, хватая ртом воздух, как загнанная лошадь.

Я выдержу… Шептал он.

Снова встал и побежал, превозмогая усталость. Куда — этого он не знал. Прочь, подальше от погреба, от старухи, от русских, которые, как ему казалось, могут вернуться в любую минуту.

— Ушёл, — сипел он на бегу, и пар рвался у него изо рта. — Ушёл… ушёл…

Улочки менялись, извивались перед ним, одновременно представая одинаково серыми. Он свернул, прошел еще, еще раз свернул. Куда дальше? Остановился, чтобы перевести дух. Эта улочка вывела его на разбитую дорогу среди развалин, и впереди, в темноте, он увидел свет.

Желтый луч полз ему навстречу, и тарахтел приближающийся мотор. Мотоцикл. У Вилли подкосились ноги, но он устоял. Свои… Он выскочил на середину дороги, замахал связанными руками над головой и закричал, срывая голос:

— Стойте! Стойте!

Мотоцикл встал метрах в десяти. Солдат было двое, водитель и второй, в коляске, который уже разворачивал в сторону Вилли пулемёт на вертлюге.

— Руки вверх!

— Я свой! — закричал Вилли, задыхаясь. — Свой! Не стреляйте!

— Руки вверх, я сказал!

— Не могу! — Вилли протянул перед собой связанные кисти. — Связан! Я связан, видите⁈

Из-за руля мотоцикла слез унтер-офицер и двинулся к Вилли, держа автомат наготове. Пулемётчик в коляске тоже не сводил с него ствола. Унтер оглядел странную фигуру в драном русском полушубке: связанные руки, грязные колени, заросшее щетиной лицо.

— Кто такой?

— Свой! Рядовой Вильгельм Виммер! Водитель, первая малая автоколонна четыреста пятьдесят первая, корпусные части пятьдесят первого армейского корпуса! Я…

Договорить ему не дали. Унтер шагнул ближе и коротко ткнул прикладом в живот. Вилли подломился и опустился на колени.

— Не вставай. Руки покажи.

Вилли чуть не рассмеялся от бессилия.

— Они у меня и так связаны!

— Обыщи, Курт, — унтер отступил на несколько шагов, выставив ствол своего автомата, а с мотоцикла слез пулеметчик.

Он был помоложе и резво подскочил к задержанному, рывком распахнул на нём полушубок. И присвистнул.

Под полушубком обнаружилась немецкая полевая форма — грязная, мятая, провонявшая сыростью подземелья, но несомненно своя.

— Герр унтер-офицер, посмотрите. Похоже, он действительно немец.

— Возможно, — унтер-офицер внимательнее осмотрел форму, затем перевёл взгляд на связанные запястья. — Почему связан? Документы где?

— Русские забрали. Я был у них в плену. Я сбежал… Скорее развяжите, они могут в любой момент прийти за мной. Прошу…

— В плену, — повторил унтер-офицер с сомнением. — Русские позиции далеко. Почему после побега вы не пошли прямо к немецкой линии? Здесь тыл.

— Я просто шел к своим. Не знаю куда. И я не был на территории русских, меня захватили и держали здесь, в одном из домов. Под полом, в яме.

— Кто держал? Диверсанты?

— Нет… Русская старуха.

— Где именно?

— Я… я не знаю… Меня привели со завязанными глазами, а когда я вырвался, я просто бежал, не разбирая дороги, я не помню… Но та старуха, она точно где-то рядом, она работает на русских. Она…

Курт не выдержал и фыркнул.

— Старуха?

Он посмотрел на унтер-офицера, хрюкнул, потом не выдержал и в голос рассмеялся.

— Вы слышали, герр унтер-офицер? Русская бабка захватила в плен доблестного солдата вермахта.

— Не вижу здесь ничего смешного, — сухо ответил унтер-офицер, и пулеметчик осекся. — Если он врёт, это скоро выяснится.

— Но старуха… — оправдывался пулеметчик. — Это же бред…

Унтер грозно смотрел на Вилли.

— Я соглашусь: история со старухой звучит неправдоподобно, — холодно сказал унтер-офицер. — Придумал бы что-нибудь убедительнее. Скорее всего, ты — дезертир. Прятался у местных, пока твои товарищи были на передовой, а потом сам себя связал, чтобы выдать за беглого пленного. Голод выгнал тебя из укрытия. Так?

— Нет! — Вилли было рванулся с колен, и ствол автомата качнулся в его сторону. — Послушайте! Я Вильгельм Виммер, водитель! Мой отец — оберштабсарцт Виммер, начальник госпиталя в Гумраке. Свяжитесь с ним. Он подтвердит мои слова!

Унтер-офицер некоторое время молча смотрел на него.

— Проверят, — наконец, сказал он. — В комендатуре установят, кто ты такой. Курт, посадите его в коляску.

— Может, развязать?

— Не нужно. Доставим в таком виде. Я все же склонен считать его дезертиром или… или диверсантом.

Вилли затолкали в коляску. Курт уселся позади водителя. Мотоцикл развернулся и, затарахтев мотором, ушёл в ночь.

Ветер резал лицо, и Вилли, скорчившись в коляске со связанными руками, хватал его ртом, словно после долгих недель под землёй никак не мог надышаться.

Он выбрался. Пусть пока его не развязали, пусть эти двое приняли его за дезертира — всё это уже не имело значения. Вокруг были свои: немецкий мотоцикл тарахтел по дороге, впереди ждала комендатура. Страшный погреб остался позади вместе с ненавистным холодом и темнотой, вместе со старухиными проклятиями.

В комендатуре разберутся. Свяжутся с отцом, в конце концов, и тот все подтвердит.

Но при мысли об отце накатившая и всё промерзшее нутро заполнившая радость вдруг дала трещину. Вилли вспомнил то, о чём за недели в погребе почти перестал думать. Русский солдат, который его связал, сказал ему всего одну фразу. Теперь он вспомнил это ярко, будто под огромным лучом света: как тот, закончив с узлами, посмотрел Вилли в глаза и медленно, подбирая немецкие слова, произнёс:

— Пока твой отец держит слово, живёшь и ты.

Проклятье! В комендатуре его начнут расспрашивать: как попал в плен, кто держал, почему не убили. И Вилли придётся отвечать. Назовёт он ещё раз своё имя. Назовёт отца. Оберштабсарцт Виммер. И тогда вопросы зададут уже ему.

Какое слово вы дали русским, герр оберштабсарцт? Что они получили за то, чтобы ваш сын оставался жив?

Вилли смотрел на широкую дорогу и молчал. Вся радость от побега исчезла.

Дорога теперь выглядела знакомой. До комендатуры оставалось минут десять езды.