Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 90

Руки сделали всё раньше, чем он успел подумать. Он усадил её на стул так, чтобы она сидела прямо, спустил её ноги вниз, распахнул форточку, впуская холодный октябрьский воздух, расстегнул ворот кофты и заговорил ровно и негромко, тем голосом, которым говорил с сотнями больных в сотнях таких же минут: сейчас пройдёт, дыши вместе со мной, медленно, вот так, ещё раз. Он знал, что лёгкие у неё сейчас заливает застоявшаяся кровь, потому что сердце не успевает её перекачивать, и что сидя, с опущенными ногами, она даст ему передышку. Через несколько минут дыхание стало глубже, синева на губах начала бледнеть, а сердце, хоть и продолжало частить, постепенно выровнялось.

Тогда он опустился рядом на колени и приложил ухо к её груди, прямо через тонкую кофту, как делали врачи задолго до изобретения стетоскопа. Мама растерянно засмеялась, сказала, что он совсем как папа, тот тоже так делал, но Громов не слушал, он слушал сердце. Первый тон был громким и хлопающим, а следом, после второго, слышался короткий щелчок, и этот ритм он узнал бы из тысячи — в институте его называли ритмом перепела.

Система развернулась сама, не дожидаясь, пока он её позовёт.

'Пациент: Малинина Нина Павловна, 54 года.

Митральный стеноз тяжёлой степени, ревматического происхождения.

Пароксизмы мерцательной аритмии. Застой в малом круге кровообращения'.

Громов дочитывал уже без удивления, потому что понял всё сам ещё до последней строки. Когда-то, видимо, ещё в молодости, мама переболела ревматизмом, и с тех пор клапан между камерами её сердца медленно, год за годом, срастался и сужался, пока не превратился в узкую щель. Лечить такое таблетками бесполезно, а операцию в Советском Союзе делали уже больше двадцати лет, в институте Бакулева и в нескольких других клиниках, только вот попасть туда обычной библиотекарше без связей было примерно так же просто, как купить без очереди «Жигули».

Мама уснула к девяти, полусидя, на трёх подушках, которые он ей подложил, и Громов сидел рядом на табуретке в полутёмной комнате, держа её запястье и считая пульс. На кухне тихо бормотала радиоточка, за окном горели жёлтые окна соседнего дома, где кто-то смотрел телевизор, и с улицы доносился шум последних троллейбусов. Он чувствовал себя так, будто за эти сутки прожил неделю, и больше всего ему хотелось лечь прямо здесь, на ковре, и проспать до утра.

В углу зрения всё ещё висела панель, и последние её строки он перечитал несколько раз, надеясь, что ошибся.

'Прогноз без хирургического лечения: менее 12 месяцев.

Риск острого отёка лёгких в ближайшие 30 дней: высокий'.

Громов закрыл глаза. Вчера он умер, сегодня едва не ослеп, а теперь выяснилось, что у него, у человека, который двадцать лет назад похоронил свою мать, вдруг снова появилась мать, и жить этой матери осталось меньше года.

Он открыл глаза и заставил себя думать так, как думал у постели тяжёлого больного, когда эмоции только мешают. У него не было ни денег, ни связей, ни доброго имени, зато у него была голова, в которой лежали почти полвека медицины, которой здесь ещё не существовало, и странная Система, которая видела людей насквозь. Операцию маме можно сделать, значит, нужно найти того, кто откроет дверь в институт Бакулева, и найти быстро, потому что тридцать дней — это не срок, а один вдох. С этой мыслью ему стало немного легче, как всегда бывало, когда у задачи появлялся первый шаг.

И в эту секунду в прихожей раздался стук в дверь. Стучали не звонком, а костяшками пальцев, негромко и отчётливо, три раза, с короткими паузами между ударами, будто стучавший точно знал, что его здесь поймут.