Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 90

— Лёшенька, ты правда её спас? — спросила она тихо. — Сам, своими руками, а не Тамара Ильинична?

— Вместе спасали, мам, — ответил Громов, и ему стало одновременно тепло и неловко, потому что гордилась она не им, а сыном, которого больше не было.

Квартира была маленькой, двухкомнатной, но в ней было удивительно много книг. Они стояли на полках вдоль стен коридора, теснились в серванте рядом с хрусталём, который, видимо, доставали только по праздникам, лежали стопками на подоконнике, и корешки подписных изданий — Чехов, Толстой, собрание Паустовского в серых обложках — тянулись ровными рядами, как на библиотечном стеллаже. На стене в комнате висел ковёр с красно-бурым узором, на кухне бормотала радиоточка, а над холодильником «ЗИЛ» висел отрывной календарь, и на верхнем листке крупно чернела пятница, двадцать шестое октября.

Мама жарила сырники на чугунной сковороде, и Громов, сидя за столом, покрытым клеёнкой, смотрел на неё и чем дальше, тем меньше ему нравилось то, что он видел. У неё был характерный румянец на скулах с синеватым оттенком, будто щёки чуть подморозило, хотя на кухне было тепло. Она задыхалась, стоило ей просто наклониться к духовке, и незаметно, по давней привычке, прижимала ладонь к груди, а щиколотки над войлочными тапками были отёчными. Лёшка всего этого, видимо, не замечал или не хотел замечать, а реаниматолог замечал сразу, и в голове у него уже выстраивался короткий список диагнозов, ни один из которых не был безобидным.

— Мам, а ты у врача давно была? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Да ну что ты, Лёшенька, чего мне там делать, это возраст и погода, у нас в библиотеке все так, — отмахнулась она и поставила перед ним тарелку, на которой громоздились румяные сырники, а рядом блюдечко со сметаной. — Ты ешь лучше, пока горячие, а то совсем отощал на своей работе, одни глаза остались. И варенье бери, варенье-то твоё.

Он ел, и сырники были такими, каких он не ел с детства, а мама, подперев щёку рукой, смотрела на него и понемногу говорила — о соседях, о библиотеке, где заведующая опять придирается, о том, что в «Иллюзионе» идёт хороший фильм, а потом, почти незаметно, о прошлом. Из её слов складывалась история, которую Громов слушал с растущим тяжёлым чувством. Лёшка был лучшим в классе по биологии и химии, с восьмого класса собирался стать хирургом, как отец, который был заведующим хирургией в районной больнице. Отец умер пять лет назад, прямо на работе, от инфаркта, а через месяц Лёшка провалил вступительные в мединститут, потом провалил ещё раз и пошёл в медучилище, «чтобы хоть рядом с медициной, Лёшенька, ты же сам тогда так сказал». И понемногу сломался — сначала выпивал с однокурсниками по выходным, потом не только по выходным, потом появились какие-то новые друзья, которые Нине Павловне не нравились.

— А последний год ты совсем другой стал, — сказала она и сразу испугалась своих слов. — Ой, да что это я, ты не слушай меня, старую, я от бессонницы болтаю.

Громов промолчал, потому что ответить ему было нечего. Он узнавал эту историю: в ней было слишком много сходства с его собственным отцом-хирургом и с его собственной судьбой, только его судьба повернула в другую сторону, а Лёшкина нет.

В Лёшкиной комнате, узкой, как пенал, с кроватью, письменным столом и переснятой с чьей-то карточки фотографией Высоцкого с гитарой на стене, Громов переоделся в чистую рубашку и машинально выдвинул ящик стола. Там, под старыми конспектами из медучилища и отцовским учебником оперативной хирургии с пометками на полях, лежала тонкая школьная тетрадка в клетку. Почти все её страницы были пусты, но на последней, торопливым Лёшкиным почерком, шли столбиком какие-то буквы и цифры: «З. М. — 40», «В. С. — 25», «К. — 60», «З. М. — 35», и дальше ещё с десяток строк, без дат и без пояснений. Громов долго смотрел на эти строчки, пытаясь понять, долги это, деньги, которые должны Лёшке, или что-то совсем другое, и в конце концов сунул тетрадку во внутренний карман куртки, рядом с запиской. Выходя, он заглянул в соседнюю комнату, мамину. На трюмо стояла открытая шкатулка, обитая изнутри вытертым бархатом, и в ней было пусто, только на дне белела квитанция с лиловой печатью.

— Мам, а что это у тебя за квитанция? — спросил он, взяв листок в руки и уже догадываясь, что увидит. На квитанции было написано: «Ломбард № 3. Серьги золотые с гранатом, одна пара».

Нина Павловна, вытиравшая руки о передник, замерла на пороге, и лицо у неё стало таким, будто её поймали на чём-то постыдном.

— Лёшенька, ты только не сердись, — заговорила она быстро, глядя куда-то мимо него, на ковёр. — Этот человек, он ведь очень вежливо со мной говорил, он сказал, что ты ему должен, и если не отдашь, то у тебя будут большие неприятности на работе, и что он не хочет тебе зла, он только хочет, чтобы всё решилось по-хорошему. Я ведь не могла, чтобы тебя с работы выгнали, ну что ж, серьги и серьги, их папа мне на двадцатилетие свадьбы подарил, а папы нет, так зачем они мне, куда я в них пойду?

Громов стоял с квитанцией в руке и чувствовал, как та холодная злость, что поднялась в нём на лестнице, становится тяжёлой и твёрдой, как камень. Он не знал этого человека в дублёнке, не знал, сколько был ему должен Лёшка и за что, но одно понимал совершенно ясно: этот человек пришёл к больной женщине, напугал её и забрал у неё последнее, что осталось от мужа.

— Я их выкуплю, мам, — сказал он. — Слышишь? Выкуплю и принесу, а этот человек к тебе больше не придёт, это я тебе обещаю.

Она подняла на него глаза, и он увидел, что она ему не верит, но очень хочет поверить, и от этого ему стало ещё хуже.

Беда случилась ближе к вечеру и из-за самой обыкновенной кастрюли. Нина Павловна решила, что сыну нужен настоящий борщ, «а то сырники — это разве еда», и полезла за большой эмалированной кастрюлей на верхнюю полку, встав на табуретку, пока он был в комнате. Громов услышал грохот, выбежал на кухню и увидел, что мама стоит, вцепившись в край стола, кастрюля валяется на полу, а сама она хватает ртом воздух и не может вдохнуть. Губы у неё посинели, на лбу выступила испарина, из груди доносилось сухое клокотание, а пульс, который он нащупал на запястье, скакал так неровно, будто сердце спотыкалось на каждом шагу.