Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 90

Круглые часы в коридоре показывали без тринадцати семь, и из чужой памяти тут же всплыл очень неприятный факт: спиртное в магазинах продаётся только до семи вечера, и ни минутой позже. Шесть часов на жизнь и тринадцать минут на магазин, отсчёт шёл сразу по двум циферблатам, и обе стрелки неслись вперёд.

— Четырнадцатая бригада, на выезд, — ожил под потолком динамик девичьим голосом, в котором сквозь хрип слышалась усталость. — Четырнадцатая, Ленинский проспект, девяносто один, квартира сорок три, женщина без сознания, повод к вызову — плохо с сердцем.

Машиной оказался белый РАФ с красной полосой и синей мигалкой на крыше, в салоне пахло карболкой и остывшим табаком, а по лобовому стеклу со скрипом ходили дворники, разгоняя октябрьскую морось. Тамара Ильинична села впереди, а водитель, дядя Коля, как подсказала откуда-то чужая память, вывел машину со двора и включил сирену.

— Дядь Коль, — позвал Громов, пересев поближе к перегородке и понизив голос, — останови у гастронома на углу буквально на две минуты, мне очень надо, а потом я всё объясню, честное слово.

Дядя Коля глянул на него в зеркало, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на жалость пополам с осуждением.

— Лёха, ну ты даёшь, только от Кнышева вышел, а уже опять туда же, — проворчал он, но скорость сбавил. — Ладно, две минуты, и то если Тамара не видит, а она всё видит, у неё глаза на затылке, как у ястреба.

— Я всё прекрасно слышу, Николай Степанович, — сообщила Тамара Ильинична, не отрываясь от карты вызова, которую заполняла на колене, и ручка в её пальцах на секунду замерла. — И если он сейчас пойдёт за бутылкой, на вызов я поеду одна, а про него напишу Кнышеву рапорт, и на этот раз не пожалею.

— Тамара Ильинична, мне нужна не бутылка, а лекарство, — сказал Громов, прекрасно понимая, насколько жалко это звучит. — Вы потом поймёте, я обещаю, а сейчас просто поверьте, что мне это правда надо, иначе мне станет очень плохо, и вам со мной тоже.

Она ничего не ответила, но дядя Коля крякнул и притормозил у гастронома, и Громов выскочил из машины, и в кармане брюк, по счастью, нашлась мятая трёшка. В винно-водочном отделе стояли трое мужиков, у одного из авоськи торчал батон за тринадцать копеек, а продавщица с высокой причёской и в синем халате уже тянулась к табличке «Закрыто».

— Девушка, милая, одну «Столичную», очень вас прошу, я на вызове, меня там человек ждёт, — выдохнул он, протягивая трёшку поверх голов, и мужики обернулись с одинаковым весёлым изумлением.

— Ишь ты, доктор, на вызове он, — хохотнул кто-то в очереди, но без всякой злобы. — Давай уж, Валюша, отпусти медицине, а то помрёт у него там кто-нибудь, и грех на нас будет.

Продавщица фыркнула, но бутылку дала, и Громов, сунув её во внутренний карман халата, вернулся в машину, где Тамара Ильинична смотрела прямо перед собой с таким лицом, будто ехала на похороны собственной веры в человечество.

Квартира сорок три оказалась на четвёртом этаже пятиэтажки без лифта, и к третьему пролёту Громов понял, что сердце Лёшки Малинина к таким нагрузкам не готово: оно колотилось где-то в горле, а перед глазами поплыли светлые мушки. Дверь открыла девочка лет двенадцати в школьной форме, с пионерским галстуком, съехавшим набок, и с огромными заплаканными глазами, а из комнаты доносился голос забытого телевизора.

— Мама упала на кухне, прямо когда суп наливала, я её зову, а она не отвечает и дышит как-то странно, — затараторила она, теребя концы галстука и пятясь в коридор. — Вы же ей поможете, правда?

Женщина лежала на полу между газовой плитой и столом, накрытым клеёнкой в клетку, над кастрюлей ещё поднимался пар, а сама она, бледная и мокрая от пота, дышала часто и поверхностно. Тамара Ильинична опустилась рядом на колени, привычно нащупала пульс, оттянула веко, а Громов, стоя над ними, увидел, как в углу зрения снова развернулась панель.

'Пациент: женщина, 38 лет.

Гипогликемическая кома. Сахарный диабет 1-го типа.

Рекомендация: глюкоза 40% внутривенно, немедленно'.

— Тамара Ильинична, это не сердце, это сахар, — быстро сказал он, наклоняясь к ней. — Посмотрите, она вся мокрая и кожа холодная, а на подоконнике стеклянный шприц в железной коробке и флакон инсулина, значит, диабет: укололась и не успела поесть.

— Малинин, я тебя очень прошу, помолчи, пока я работаю, и не учи меня, — отрезала она, затягивая резиновый жгут у женщины на плече, но на подоконник всё-таки взглянула и, увидев флакон, на секунду замерла, а потом резко повернулась к нему: — Глюкозу, сорок процентов, двадцать кубиков, живо!

Громов распахнул чемоданчик. Ампулы лежали в гнёздах ровными рядами, как патроны в подсумке, он протянул руку к нужному ряду — и буквы на них поплыли. Надписи расползались и уходили в серый туман, он поднёс одну ампулу к самым глазам, потом другую, третью, но не смог прочесть ни одной. А в углу зрения, где только что стояли спокойные белые строки, теперь мигала красная:

«ВНИМАНИЕ! Началось поражение зрительного нерва».

— Малинин, ну что ты там копаешься? — крикнула Тамара Ильинична, и женщина на полу захрипела. — Глюкозу, я сказала!