Страница 2 из 90
— Лёха, ты чего встал, как пыльным мешком ударенный? — На плечо ему опустилась широкая ладонь, и рядом возник невысокий крепкий мужик лет шестидесяти в синей куртке, с седым ёжиком волос, хитрыми морщинами у глаз и незажжённой беломориной в углу рта. — Слыхал я, как тебя Кнышев полоскал, через дверь было слышно, аж штукатурка сыпалась. Ну ничего, он у нас громкий, но отходчивый, как чайник: пошумит, посвистит и остынет, если его вовремя с огня снять.
— Спасибо, — осторожно отозвался Громов, лихорадочно соображая, кто перед ним. Водитель, судя по куртке и запаху бензина, и явно хорошо знакомый. — Мне бы сначала в уборную зайти, а то что-то нехорошо, и голова кружится.
— Ещё бы не кружилась, с коньяку-то, — без всякого осуждения заметил мужик, перекинул папиросу в другой угол рта и подмигнул. — Иди, я тебя в машине подожду, только ты это, рот прополощи как следует, а то Тамара наша учует, и опять полдороги лекцию будет читать, а у меня от её лекций изжога.
В умывальнике над раковиной, рядом с обмылком хозяйственного мыла на проволочной мыльнице, висело мутное зеркало с облезшей по краям амальгамой, и Громов долго смотрел в него, прежде чем поверил. Из зеркала на него глядел парень лет двадцати с небольшим, но с таким лицом, какое бывает у людей, которые давно не высыпаются и давно перестали из-за этого переживать: одутловатым, с мешками под глазами, с жидкими усиками, отпущенными, видимо, для солидности, и с серой нездоровой кожей. Он оттянул себе нижнее веко, посмотрел на склеру, высунул обложенный белым налётом язык, пощупал пульс на запястье, частый, около ста и слабоватый, и только после этого позволил себе признать очевидное: он осматривал сам себя как пациента, и пациент ему категорически не нравился.
«Спокойно, — сказал он себе тем тоном, каким говорил ординаторам над тяжёлыми больными. — Паниковать будем потом, когда станет понятно, из-за чего именно. А сейчас надо собрать анамнез».
И в эту секунду в правом верхнем углу зрения что-то мигнуло. Он решил было, что это блик от лампы, но блик не исчез, а развернулся в полупрозрачную панель, похожую на экран монитора в палате интенсивной терапии, и по ней побежали ровные строки.
'Носитель: Малинин Алексей Викторович, 23 года.
Диагностика носителя проведена.
Хроническое недосыпание, никотиновая зависимость, жировой гепатоз начальной стадии, дефицит мышечной массы.
ВНИМАНИЕ! В крови носителя обнаружен метиловый спирт в опасной концентрации.
Латентный период: завершается.
Время до необратимого поражения зрительного нерва и угрозы жизни: около 6 часов.
Функциональность Системы: 1%'.
Громов перечитал текст дважды и, как ни странно, успокоился, потому что с этим он умел работать. Метанол коварен именно тем, что первые часы почти ничем себя не выдаёт: тошнота и тупая головная боль, которые легко списать на выпитое. Потом печень перерабатывает его в муравьиную кислоту, кровь закисляется, первым сдаётся зрительный нерв, и человек слепнет, а если ему не помочь, то вскоре и умирает. Громов видел десятки таких отравлений, и ни одно не было смешным, но сейчас он едва не рассмеялся.
Противоядием от метанола служит обычный этиловый спирт, потому что печень предпочитает именно его и занимается им, пока яд потихоньку выводится, не успевая превратиться в отраву. В его времени для этого давно были лекарства и аппараты, а здесь у него, похоже, была только собственная голова. Выходило, что Лёшке Малинину, которого грозились выгнать за пьянство, чтобы остаться в живых, предстояло напиться, причём по часам и строго дозированно, а ещё раздобыть соду и выпить много воды.
«Прекрасно, — подумал Громов, умываясь ледяной водой. — Просто замечательно. Никто в здравом уме в такое не поверит, так что рассказывать нельзя никому».
Он вытер лицо жёстким вафельным полотенцем, висевшим на гвозде, и вышел, стараясь держаться ровно.
Шкафчик Малинина нашёлся в раздевалке, где на крючках висели пальто и пахло гуталином, по фамилии, выведенной химическим карандашом на полоске лейкопластыря. Внутри царил бардак, достойный хозяина: скомканный свитер, пачка «Явы», растоптанные кеды и в глубине бутылка армянского коньяка с тремя звёздочками на этикетке, отпитая примерно на треть. Громов вытащил пробку и понюхал, но ничего особенного не почувствовал, коньяк как коньяк, разве что чуть резче обычного, только ведь метанол по запаху от обычного спирта не отличишь, на этом и держится вся его подлость.
Он постоял с бутылкой в руках, пытаясь сообразить, откуда у фельдшера, который, судя по всему, едва сводил концы с концами, дефицитный армянский коньяк, и почему отравленным оказался именно он. Выкидывать бутылку он не стал, а завернул её в свитер и засунул поглубже, потому что это была улика.
Медицинский спирт должен был храниться на аптечном складе, и Громов решительно постучал в дверь с табличкой. Открыла полная приятная женщина лет пятидесяти в накрахмаленном халате, с аккуратной химической завивкой и очками на цепочке, за спиной которой виднелись стеллажи, массивный сейф и стол с деревянными счётами.
— Лёшенька, — всплеснула она руками так, будто он пришёл к ней на именины. — А я слышала, как тебя Борис Аркадьевич песочил, ну зачем ты опаздываешь, знаешь же, какой он сейчас нервный из-за проверки. Тебе чего, милый?
— Зинаида Марковна, — Громов прочёл имя на нагрудной табличке, — мне бы спирта немного, граммов сто, для обработки, а то у нас в укладке закончился.
Она поправила очки, посмотрела на него поверх стёкол и, не глядя, щёлкнула костяшкой на счётах, словно заодно списала куда-то и его.
— Лёшенька, ну ты же знаешь, что без требования от Тамары Ильиничны я ни грамма не выдам, у меня всё по журналу, каждую каплю списываю, а то потом с меня же и спросят. — Она помолчала и вдруг спросила совсем другим, участливым голосом: — А сам-то ты как себя чувствуешь? Бледный какой-то, и глаза нехорошие. Голова, случаем, не болит?
— Немного побаливает, но это, наверное, от Кнышева, — пробормотал Громов и почему-то не смог отвести взгляда от её рук, которые аккуратно, по сантиметру, выравнивали журнал на краю стола.
— Ну иди, милый, иди работай, — вздохнула она и прикрыла дверь.