Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 16 из 90

Глава 6 Отлежится

Спать Громов не мог. Он честно полежал минут двадцать на жёстком топчане в комнате отдыха, под колючим солдатским одеялом, слушая, как за стеной храпит кто-то из водителей, но перед глазами всё равно стоял Кнышев с его росчерком, а в голове по кругу крутились три слова: разбор, комиссия, Эдик. Он заставил себя разложить всё по полочкам, как раскладывал когда-то план сложной операции. Для разбора нужны свидетели, и они есть: соседка в фартуке, которая видела, как всё было, сама Ариадна Львовна, если выживет, и дежурный врач Склифа с лентой ЭКГ. С Эдиком разговор будет отдельный, и к нему ещё надо подготовиться. А вот с комиссией было хуже всего, потому что против подписи в карте никакие свидетели не помогут, и чтобы защититься, нужно было понять, как именно устроена эта проверка. В конце концов он встал, натянул халат и пошёл по тёмному коридору туда, где под дверью диспетчерской пробивалась полоска жёлтого света.

Катя сидела за пультом одна, старший диспетчер ушёл дремать в соседнюю комнату, и перед ней стояла эмалированная кружка с чаем и лежал раскрытый журнал «Юность», который она читала, подперев щёку рукой. Увидев Громова, она не удивилась, только подвинула к нему табуретку и молча достала из ящика вторую кружку, со щербинкой на краю.

— Не спится? — спросила она, наливая ему из большого чайника на плитке. — Я слышала, как Кнышев на тебя опять кричал. Весь коридор слышал, стены у нас тонкие, как папиросная бумага. Ты не расстраивайся, Лёша, он на всех кричит перед комиссией, у него от страха голос прорезается.

— Да я не расстраиваюсь, Кать, я думаю, — ответил Громов, обхватив кружку ладонями, потому что в диспетчерской было прохладно, а руки после массажа всё ещё ныли. — Слушай, а ты не знаешь, как эта комиссия вообще будет проверять? Кнышев сказал, что с моих карт начнут, а я, честно говоря, даже не представляю, где они сейчас, эти карты, и что в них будут искать.

Катя отложила журнал и посмотрела на него с лёгким удивлением, будто он спросил, где на подстанции туалет.

— Так карты же через неделю сдаются в архив станции, ты что, забыл? — сказала она. — Их там подшивают по месяцам, и они лежат, пока кто-нибудь не затребует. А комиссия всегда делает одно и то же, мне Пал Семёныч рассказывал, он уже третью переживает. Они берут карты за полгода и сверяют с журналом аптечного склада. Если в карте написано, что фельдшер ввёл больному какой-нибудь импортный препарат, значит, этот препарат ему перед сменой выдали по журналу, и там должна стоять подпись Зинаиды Марковны и подпись фельдшера. Если всё сходится, все довольны. А если не сходится, тогда начинается, — она выразительно округлила глаза, — тогда начинается такое, что лучше не надо.

Громов медленно отпил чай, горячий и крепкий, заваренный по-диспетчерски, так что ложка почти стояла. Картина, которая до этого складывалась обрывками, вдруг встала на место целиком. Если в Лёшкиных картах десятки импортных ампул, якобы введённых больным, то в журнале склада должны стоять десятки выдач этих ампул Лёшке, и против каждой — подпись того, кто выдавал. А значит, человек, выдававший ампулы, рискует в понедельник ничуть не меньше, чем сам Лёшка, и вот ему-то мёртвый фельдшер действительно был бы куда удобнее живого, потому что на мёртвого можно списать всё. Ключ ко всему лежал в журнале аптечного склада, а журнал лежал в сейфе у Зинаиды Марковны.

— Кать, а в журнал склада можно как-нибудь заглянуть? — спросил он как можно небрежнее. — Ну, чтобы самому проверить, что там про меня записано, а то я, знаешь, в последние месяцы был не в лучшей форме, мог и напутать что-нибудь.

— Ты что, Лёша, Зинаида Марковна этот журнал из рук не выпускает, она с ним, по-моему, даже в столовую ходит, — засмеялась Катя. — Хотя кое-что ты и правда напутал, я-то помню. — Она вдруг посерьёзнела и понизила голос. — Ты ведь в прошлом месяце сам ко мне подходил и просил, чтобы я тебя ставила на вызовы к старикам, к сердечникам. Я ещё удивилась, потому что раньше ты от таких бегал, говорил, что там одна тоска и корвалол. А тут вдруг сам просишь, да ещё шоколадку мне принёс, «Алёнку». Я, правда, тебя ставила, куда получалось. Это ведь ничего, что я ставила?

Громов посмотрел на неё и увидел, что она действительно волнуется, не сделала ли чего-то плохого, и от этого ему стало нехорошо. Теперь он понимал механизм до конца. Пожилому сердечнику дорогой импортный препарат в карте никого не удивит, ни врача, ни комиссию, потому что старикам с больным сердцем такие препараты и положены, а сами старики потом ничего не вспомнят и уж точно никуда не пожалуются. Лёшка выбирал вызовы, на которых удобнее всего воровать, и выбирал их руками вот этой девушки с косой, которая принесла ему лишнюю кружку.

— Ничего, Кать, ты ни в чём не виновата, — сказал он и сам удивился, как твёрдо это прозвучало. — Ты только, пожалуйста, больше никому про это не рассказывай, ладно? Ни Кнышеву, ни Зинаиде Марковне, ни вообще кому-нибудь. Это важно, правда.

Катя смотрела на него долго и внимательно, машинально закрыв журнал и разглаживая ладонью его обложку, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но она кивнула.

— Лёша, ты во что-то влез? — спросила она совсем тихо.

Ответить он не успел, потому что на пульте тревожно замигала лампочка, и Катя схватила трубку, а через минуту уже говорила в микрофон, и голос её поплыл под потолком по всей подстанции: «Четырнадцатая бригада, на выезд, Профсоюзная улица, общежитие ДСК, драка, мужчине плохо».

Общежитие домостроительного комбината было пятиэтажным панельным корпусом, в котором жили лимитчики, приехавшие в Москву строить Москву, и в третьем часу ночи в нём не спал, кажется, никто. В длинном коридоре третьего этажа горела одна лампочка из пяти, пахло тушёной капустой, махоркой и мокрыми портянками, на верёвке над головой висело чьё-то бельё, а у общей кухни толпились мужики в майках и трико, возбуждённо обсуждая, кто кого и за что. У стены, на полу, сидел здоровенный мужик лет тридцати пяти с разбитой бровью, в разорванной рубахе, а над ним возвышался молодой патрульный сержант в шинели и шапке с кокардой, уже доставший из планшета бланк.

— О, медицина приехала, — обрадовался сержант, завидев Тамару Ильиничну. — Вы гляньте его, товарищ доктор, быстренько, для порядка, что жив-здоров, и я его в вытрезвитель оформлю. Подрались они тут с соседом из-за бутылки, сосед его табуреткой приложил, а он, видите, сидит, ругается на всех, значит, в порядке.