Страница 15 из 90
В кабинете всё было как в первый день: графин, телефон, Брежнев на стене и Мишка на календаре, только Кнышев на этот раз не стоял, а сидел, развалившись в кресле, и перед ним лежал лист бумаги, исписанный размашистым почерком.
— Мне тут звонили, — начал он, постукивая пальцем по листку. — Не кто-нибудь, а член домового комитета, товарищ Пыжов, уважаемый человек, ветеран. Рассказал много интересного. Что фельдшер скорой помощи Малинин, от которого, я цитирую, «разило спиртным», сбросил семидесятидвухлетнюю больную с кровати на пол, избивал её по грудной клетке, повышал голос на врача и командовал ею, будто это он врач, а не она. Что скажете, Малинин?
— Скажу, что больная жива, Борис Аркадьевич, и сейчас лежит в реанимации Склифосовского, — ответил Громов. — А по грудной клетке я её не избивал, а делал непрямой массаж сердца, её с кровати сняли потому, что на мягком массаж не работает. Это в любом учебнике написано.
— Больная жива благодаря Малинину, Борис Аркадьевич, — вмешалась Тамара Ильинична, и Громов с удивлением услышал в её голосе ту же твёрдость, что и в приёмном Склифа. — Я поставила неверный диагноз, а он поставил верный. Если бы не он, мы бы сейчас везли её не в реанимацию, а в морг. Я готова это подтвердить где угодно, в том числе письменно.
Кнышев поморщился, как от кислого, и откинулся в кресле.
— Спас или не спас, Тамара Ильинична, это решит разбор, — протянул он. — А вот то, что фельдшер при враче командует и при свидетелях повышает голос, это факт, и никакие спасения нарушение субординации не отменяют. У нас не самодеятельность, у нас медицинское учреждение. И запах, заметьте, товарищ Пыжов тоже учуял.
— Борис Аркадьевич, простите, что вмешиваюсь, — Серебряков возник в дверях с видом человека, который случайно проходил мимо, и сделал скорбное лицо. — Но раз уж речь о запахе, я тоже должен сказать, из чувства долга. В четверг вечером Малинин прямо на смене в гастроном за водкой бегал, это вся подстанция видела, а ночью, извините, в гараже с бутылкой сидел. Я не хотел говорить, мы ведь коллеги, но раз такое дело.
— Ночью в гараже, говоришь? — Громов повернулся к нему, и Серебряков чуть заметно отступил. — А ты-то сам что делал ночью на подстанции, Вадим? Я по графику смотрел, в четверг ты до восьми вечера работал, а в гараж, говоришь, ночью заглядывал.
Серебряков на долю секунды замешкался, и Громов увидел, как в его холёном лице что-то дрогнуло, а потом он пожал плечами и сказал, что забегал за забытым учебником, и ушёл, не дожидаясь ответа. Кнышев ничего не заметил или не захотел заметить.
Заведующий взял ручку, придвинул к себе бланк и медленно, с удовольствием, вывел на нём несколько строк, а потом поставил подпись с таким росчерком, будто подписывал мирный договор.
— Приказ о служебном разборе, — объявил он. — В понедельник в десять утра, у меня в кабинете, при представителе профкома. Явка обязательна. — Он помолчал, глядя на Громова поверх бланка, и добавил уже почти небрежно, будто вспомнил мелочь: — И ещё одно, Малинин, раз уж вы здесь. В понедельник у нас комиссия из горздрава, они будут проверять списание импортных препаратов по картам вызовов за последние полгода. Так вот, я лично распорядился, чтобы начали с ваших карт. С каждой. Раз уж вы у нас такой грамотный, вам, я думаю, бояться нечего.
Громов вышел в коридор и остановился у стенда «Лучшие бригады месяца», глядя на фотографии незнакомых улыбающихся людей и не видя их. В понедельник разбор, на котором Пыжов и Кнышев сделают из спасения избиение. В понедельник комиссия, которая откроет Лёшкины карты вызовов и найдёт в них десятки импортных ампул, якобы введённых больным, которых никто не видел, и повесит всё это на него, потому что подпись в картах его. И в понедельник Эдик придёт за товаром лично.
Часы над стендом показывали без десяти час. До понедельника оставалось полтора дня.