Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 13 из 90

Глава 5 Против правил

Пульса на сонной артерии не было. Громов понял это за две секунды, как понимал сотни раз в прошлой жизни, и за эти же две секунды понял ещё одно: на высокой мягкой кровати, в перине, массаж сердца бесполезен, грудная клетка будет просто проваливаться в пух вместе со всеми его усилиями. Он подхватил Ариадну Львовну под плечи и колени, лёгкую, как ребёнка, и опустил на пол, на вытертый ковёр между кроватью и пианино, а соседка в фартуке у двери тонко вскрикнула, будто он её уронил.

— Малинин, ты что делаешь⁈ — выдохнула Тамара Ильинична, вскакивая.

— Остановка, Тамара Ильинична, пульса нет, — ответил он, уже стоя на коленях и укладывая ладони одну на другую на середину маленькой сухой груди. — Мешок для дыхания из укладки, гепарин в вену, и ноги ей поднимите повыше, на табуретку, быстрее, пожалуйста.

Он надавил, и под ладонями хрустнуло, как всегда хрустит у стариков, у которых рёбра хрупкие, как печенье. Громов не остановился, потому что знал, что сломанное ребро заживёт, а остановившееся сердце нет, и начал качать в том ритме, к которому привыкли его руки, частом и глубоком, отсчитывая про себя. Тамара Ильинична стояла над ним, и он кожей чувствовал её колебание, долгое, как вечность, хотя длилось оно, наверное, секунду. Потом она опустилась на колени рядом, раскрыла чемоданчик, вытащила резиновый дыхательный мешок с маской и молча прижала маску к лицу старушки.

— Ты слишком часто качаешь, по инструкции шестьдесят в минуту, — сказала она, не поднимая глаз и сжимая мешок.

— Знаю, Тамара Ильинична, но так кровь лучше идёт, поверьте мне, я потом объясню, — ответил он, не сбиваясь со счёта. — Вдох после каждых тридцати, я скажу когда. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, давайте.

Она сжала мешок, и грудь старушки приподнялась. Потом Тамара набрала гепарин, нашла вену на тонкой руке, в которой вены выступали, как у всех стариков, синими жгутами, и ввела, пока он качал.

— Адреналин внутрисердечно, я набираю, — бросила она, уже ломая ампулу, и достала длинную иглу, которой в те годы кололи прямо в сердце через грудную стенку.

— Не надо в сердце, Тамара Ильинична, давайте лучше в вену, туда же, где гепарин, — попросил Громов, не прерывая счёта. — При массаже он из вены дойдёт куда нужно, а длинной иглой мы ей и так побитые рёбра проткнём, и лёгкое можно задеть.

Тамара на мгновение застыла со шприцем, и он видел, как в ней борются двадцать лет привычки и то, что она видела за последние минуты. Потом она молча сменила иглу на короткую и ввела адреналин в ту же вену.

Соседка в фартуке, опомнившись, сама подсунула под ноги Ариадне Львовне табуретку с вышитой подушкой, и Громов коротко кивнул ей, не прерываясь. В дверях никто больше не шептался. Коммуналка, в которой минуту назад звенела ругань и бубнил хоккей, стояла тихо, как в церкви, и было слышно только, как он считает вслух и как шипит воздух в резиновом мешке.

Громов знал то, чего здесь пока не писали в инструкциях: при массивной тромбоэмболии сильный и долгий массаж иногда сам разбивает тромб, закупоривший лёгочную артерию, и тогда кровь снова находит дорогу. Шанс был маленький, но другого у Ариадны Львовны не было, и он качал, и качал, и качал, пока руки не налились свинцом, а по спине под рубашкой не потёк пот, и тело Лёшки Малинина, не привыкшее ни к какой работе тяжелее подъёма рюмки, не начало ныть в каждой мышце.

— Малинин, уже семь минут, — тихо сказала Тамара, и он понял, что она имеет в виду.

— Ещё две, Тамара Ильинична, дайте мне ещё две минуты, — выдохнул он. — Если за две ничего не будет, я остановлюсь, честное слово.

На третьей минуте из этих двух, когда он уже чувствовал, что руки вот-вот откажут, под его пальцами на сонной артерии что-то слабо дёрнулось. Громов замер, прижал пальцы сильнее, и дёрнулось снова, редко и неуверенно, но само, без его помощи. А потом Ариадна Львовна сделала вдох, короткий, сиплый и некрасивый, самый прекрасный вдох, какой он слышал за последние два дня.

— Есть пульс, — сказал он и сел на пятки, потому что ноги его больше не держали. — Есть, Тамара Ильинична, есть.

В углу зрения, где всё это время горела красная строка, вспыхнуло и развернулось новое окно:

'Жизнь пациента сохранена.

Функциональность Системы: 2%.

Открыт модуль: контроль жизненных показателей'.

И прямо над лицом старушки, как на мониторе в реанимации, проступили бледные цифры: пульс, давление, частота дыхания. Давление было низким, но оно росло. Громов смотрел на эти цифры, как смотрят на письмо из дома, и едва удержался, чтобы не рассмеяться от облегчения, потому что это было первое, чего ему по-настоящему не хватало с того момента, как он очнулся в кабинете Кнышева.

Ариадна Львовна открыла глаза минуты через три, мутные и непонимающие, и долго смотрела на склонившееся над ней потное лицо Громова, словно пыталась вспомнить, где видела его раньше. Губы её шевельнулись, и он наклонился ниже.

— Вы успели, молодой человек, — прошептала она едва слышно, с той старомодной учительской интонацией, с какой, наверное, сорок лет хвалила учеников за чисто сыгранный этюд. — А я уж думала, не успеете.

У Громова перехватило горло, и он смог только кивнуть.

В дверях шумно выдохнули, и кто-то неуверенно захлопал, а соседка в фартуке расплакалась в голос. Только у самой двери, скрестив руки на груди, стоял пожилой мужчина в полосатой пижаме, с газетой «Правда», сложенной трубкой, и смотрел на Громова так, как смотрят на жулика, пойманного за руку.

— Я всё видел, молодой человек, — отчеканил он. — Как вы пожилую женщину с кровати на пол бросили и по рёбрам её колотили, и как на доктора голос повышали, и запах от вас я тоже учуял. Моя фамилия Пыжов, я член домового комитета, и так этого не оставлю, будьте уверены.

— Товарищ Пыжов, он же её спас, вы что, не видите? — ахнула соседка в фартуке, но Пыжов только поджал губы и удалился по коридору, шаркая тапками.