Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 12 из 90

Тамара нащупала пульс, частый и слабый, обмотала манжету тонометра вокруг худой руки, накачала грушей и прислушалась, глядя на стрелку. «Сто на шестьдесят, пониженное, но терпимо», — пробормотала она, послушала сердце, посмотрела на губы, и Громов увидел по её лицу, что диагноз она поставила: давящая боль за грудиной, одышка, возраст, значит, стенокардия, а может, и инфаркт. Она уже потянулась к чемоданчику, и он знал, за чем она тянется.

Но он смотрел не на грудь, а на ноги. Одеяло сбилось, и из-под него торчали две ступни, и правая была заметно толще левой, отёчная до самой голени, а когда он будто невзначай коснулся её тыльной стороной ладони, кожа оказалась горячей и натянутой.

— Давно она лежит, не встаёт? — тихо спросил он у соседки.

— Так три недели уже, милок, с тех пор как в ванной поскользнулась и шейку бедра сломала, — зачастила та. — В больнице её подержали и домой выписали, сказали, в её годы оперировать нельзя, пусть лежит, само срастётся, вот она и лежит.

Громов почувствовал, как у него холодеет внутри. Старушка три недели почти без движения, отёк и жар в одной ноге, значит, в глубокой вене голени давно сидит тромб, а внезапная одышка, синие губы и частый слабый пульс означают, что кусок этого тромба сорвался и улетел в лёгкое. Это была не стенокардия, это была тромбоэмболия, и лечить её надо было совсем иначе.

Система вспыхнула в углу зрения почти одновременно с его мыслью:

'Пациент: Ариадна Львовна, 72 года.

Тромбоэмболия лёгочной артерии. Тромбоз глубоких вен правой голени.

Давление низкое и продолжает падать.

Внимание! Нитраты противопоказаны'.

— Тамара Ильинична, погодите, — сказал он, наклоняясь к ней и стараясь говорить спокойно. — Посмотрите на правую ногу, она отёкшая и горячая, а лежит больная уже три недели. Это не сердце, это тромб из ноги ушёл в лёгкое. Ей нужен гепарин, кислород и срочно в больницу, а нитроглицерин ей сейчас давать нельзя, у неё и так давление на грани и падает.

Тамара даже не повернула головы. Она вытряхнула из стеклянной трубочки крохотную белую таблетку на ладонь, и в дверях кто-то из соседей громко, на весь коридор, прошептал, что фельдшер-то, видать, опять пьяный, вон как глаза горят.

— Малинин, я, кажется, предупреждала тебя насчёт лишних слов, — выговорила она, не поднимая глаз, и голос у неё был тихий и очень злой. — Иди лучше подушку кислородную разверни, раз уж тебе так хочется быть полезным.

— Тамара Ильинична, я вас очень прошу, посмотрите на ногу, всего одну секунду, — настаивал он, и сам слышал, как в голосе прорывается отчаяние, которого он не позволял себе тридцать лет. — Если я неправ, пусть рапорт, пусть что хотите, но если я прав, она умрёт от этой таблетки у нас на глазах.

Тамара наконец подняла голову, и в её взгляде он прочёл не только злость, но и что-то похожее на сомнение, которое она давила изо всех сил, потому что сомневаться в себе из-за пьющего фельдшера было для неё хуже любой ошибки.

— Ещё одно слово, Малинин, и ты выйдешь из этой квартиры и будешь ждать в машине, — отчеканила она. — Ариадна Львовна, милая, откройте рот, положим таблеточку под язык, и сейчас станет легче.

Старушка послушно приоткрыла рот, и белая таблетка легла ей под язык.

Красная строка в углу зрения замигала так часто, что у Громова зарябило в глазах: «Давление падает. До остановки сердца: минуты». Он рванулся к кровати, не думая ни о рапорте, ни о Кнышеве, ни о соседях в дверях, и в ту же секунду маленькая сухая рука вцепилась в его запястье с неожиданной силой, холодная, как у покойника. Ариадна Львовна смотрела прямо на него, и в её расширенных глазах был не страх, а какой-то странный, удивлённый вопрос, будто она хотела спросить, почему он не успел. Она попыталась вдохнуть, из груди вырвался короткий хрип, пальцы на его запястье разжались, и она перестала дышать.