Страница 19 из 123
Харитон с супругой сидели за столом в горнице перед зажжённой лучиной, с ними, напротив, – двое Охотников, которые, завидев Скитальца, тут же повскакивали с мест. Ирис шмыгнула в дом под рукой Морена, Куцик остался снаружи. Жена Харитона вскрикнула от ужаса. Один из Охотников оказался перед Мореном и не раздумывая занёс меч, но тот принял удар на свой клинок. Не отбил, а увёл атаку в сторону, обернулся вокруг Охотника, оказавшись у того за спиной. И пинком в поясницу вытолкнул его за дверь. Парень едва кубарем не полетел с лестницы, чудом на ногах устоял. А Морен с широкого разворота махнул мечом себе за спину. Намеренно слишком рано, чтобы не задеть, и второй Охотник не рискнул подойти. Выиграв себе долю времени, Морен захлопнул дверь и опустил засов, оставив первого снаружи. Дверь сотряслась от ударов и криков.
Второй Охотник не решился бить в спину, дождался, когда Морен обернётся, и только тогда атаковал. Морен не уворачивался, не нападал в ответ, лишь отбивался. Но и противник не использовал всю силу. В глазах Охотника читались сомнение и страх: впервые на его памяти Скиталец поднял меч на человека. А Морен щадил его как мог. От порога оба так и не ушли. После очередного выпада Морен сцапал Охотника за руку с мечом и резко дёрнул на себя. Из любой другой хватки тот бы вырвался, но Скиталец был сильнее человека. И встретил его лицо лбом. Раздался хруст, Охотник вскрикнул, захрипел. Кровь брызнула из разбитого носа. Морен поймал его затылок и, вильнув с пути, со всего маху приложил его головой о дверь. Лишь понадеялся, что черепушка у мужика окажется крепкой. От удара Охотник запрокинул голову, глаза его закатились, и он рухнул наземь, как тюк. Но ещё дышал, и Морен выдохнул от облегчения.
Харитон обнимал прижавшуюся к нему супругу, оба смотрели на Скитальца дикими, испуганными глазами. Ирис кинулась к ним, спросила:
– Где Астра?!
И только тогда они очнулись будто: вздрогнули и уставились уже на неё. Харитон пришёл в себя первым, сдвинул косматые брови и пробасил:
– Вы за девочкой?
– Да, – ответил Морен.
– Они дом мой подожгли, отца и матушку убили. – Голос Ирис надломился, задрожал от слёз. Но глаза и щёки остались сухи – ни одна слезинка так и не пролилась.
Женщина задушенно вскрикнула, словно икнула. Харитон покачал головой.
– Черти драные… Так и знал, что не по доброй воле забрали… Нет её здесь. Увезли почти тут же. Сказали, её приказано доставить к самому архиерею в Липовец. Я не посмел перечить.
С лица Ирис медленно стекли краски, плечи опустились. С крыльца послышались крики, голоса. В дверь ударили вновь, да так сильно, что она заскрипела под натиском. Морен бегло огляделся и спросил:
– Какое окно ближе к конюшням?
По лицу читалось, Харитон не понял, но указал на то, что за его спиной было. Морен схватил за локоть помертвевшую, безвольную, будто кукла, Ирис, потащил за собой. Даже сквозь кожаные перчатки и шерстяную рубаху ощущалось, какая она ледяная. Морен ударил в окно рукоятью меча, раскрошив слюду и распахнув ставни. Затем убрал меч и разломал остатки рамы голыми руками. Глаза его всё ещё горели алым, отзываясь на близость опасности. Разворотив окно и пустив в комнату стылый воздух, Морен сначала подтолкнул наружу Ирис – благо та не противилась, – затем вылез сам. Даже поблагодарить хозяев за помощь не успел.
Окно в самом деле выходило прямо к конюшням. Дым, долетевший от пожарища, окутал двор, не давал видеть вдаль, и кони внутри волновались, ржали и фыркали, чуя беснующийся поблизости огонь. Но не успел Морен поднять засов, как до него донёсся голос:
– Они на конюшне!
«Значит, забрать коня не успею», – с усталым смирением принял Морен.
Скакуна было жалко: редкой породы, второго такого во всей Радее не сыщешь, и этого-то в подарок от хана получил. Но выбирать не приходилось. Морен, распахнув ворота, пихнул Ирис внутрь, толкнул в угол конюшни и приказал:
– Ни шагу отсюда!
И, перебегая от одного стойла к другому, он сбил рукоятью ножа все замки и засовы, высвобождая коней под оглушительный верезг. Даже подгонять никого не пришлось: те и так были напуганы криками, запахами дыма, крови и проклятого. Морен едва успевал уходить в сторону – лошади выскакивали ему навстречу, толкаясь и врезаясь друг в друга. Когда Охотники подбежали к конюшне, из дыма на них вырвался целый табун. С криками и бранью воины Церкви бросились в обе стороны, кто был ловчее – спасался бегством. Другие оказались сбиты наземь, а то и вовсе попали под копыта. Морен видел, как вздрогнула Ирис, когда чей-то возглас оборвался хрустом то ли дерева, то ли костей. Но утешать её времени не было. Забрав свои седельные сумки и закинув на плечо, Морен бросил печальный взгляд на седло, которое, он понимал, не сможет унести. И, схватив Ирис за руку, поспешил убраться прочь, пока дым и паника не развеялись. За спиной раздался его же голос, уходящий вдаль:
– Куда она побежала?!
Значит, Куцик где-то там, отвлекает Охотников. Авось подумают, что они всё-таки верхом, когда на самом деле в другую сторону ушли. Мысленно Морен пообещал отблагодарить птицу жирным куском зайчатины, если они выберутся.
– Куда мы? – сорвалось на выдохе с губ Ирис, когда Морен потащил её за конюшни.
Перекинув сумки через забор, он помог перелезть Ирис, затем перемахнул сам. Снова схватил её за руку, снова потащил на всём ходу, не обращая внимания, что она едва поспевает за ним.
– К реке.
– А ваш конь?
– Потом!
«О себе думай, а не обо мне, дура!» – Морену очень хотелось выпалить это вслух, но он пожалел чувства девочки.
Лодка оказалась там же, среди камышей – видать, Ирис воротилась сразу, едва он ушёл, и теперь это сыграло им на руку. В этот раз она сама забралась в неё и опустилась на скамью. Морен подтолкнул лодку с берега и, как только та опустилась на воду, запрыгнул следом. Взял весло и повёл её по реке. Ирис била крупная дрожь, шерстяная рубаха грела недостаточно, на щеках высохли дорожки всё же пролившихся слёз. Девочка сползла со скамьи, свернулась калачиком и затихла. Услыхав лошадиный верезг, Морен повернул голову и увидел, что толпа коней вырвалась на мост. За их спиной ещё алело зарево пожара, похожее на рассвет. Камыш и ведущий от него мост были окутаны дымом, расплывались и терялись на фоне серого неба, из-за чего казались ненастоящими, будто грёза.