Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 48 из 50

Не сказал — именно выдохнул, и от звука его голоса у Милены что-то отпустило внутри. Он шагнул к ней, взял её ладони в свои — большие, горячие после морозного воздуха — и потянул на себя. Она подалась вперёд, качнулась навстречу. Он поцеловал её. Жадно, требовательно, с той голодной торопливостью, какая бывает, когда слишком долго не видел родные глаза, не касался губ. Его пальцы скользнули по её спине под расстёгнутым пальто, прижали крепче — так, что стало трудно дышать. Милена обмякла. Колени стали ватными, перед глазами поплыло, и она вцепилась в его плечи, чтобы не осесть прямо на тротуар. От него пахло морозом и одеколоном — терпким, с нотой кедра.

Максим отстранился первым. Медленно, будто через силу. Провёл костяшкой пальца по её скуле — лёгкое, почти невесомое касание, от которого по коже побежали мурашки. Потом разжал руки, давая ей опереться на машину плечом. Подождал, пока она сядет, поправит пальто. Захлопнул за ней дверцу — и на секунду замер, упёршись ладонью в холодное стекло. Обошёл капот, сел за руль.

Мотор мягко зашумел.

— Как всё прошло? — спросил он, выруливая на дорогу.

Милена только теперь перевела дыхание.

— Хорошо, — сказала она. — Ты знаешь, я в последний раз обходила дома и поняла, что в них нет ни одного места, за которое мне было бы стыдно. Всё вышло настолько идеально, что даже немного не по себе.

Она посмотрела на него — на его профиль. Он вёл машину ровно, одна рука на руле, вторая на колене. Куртка расстёгнута. В машине звучало тихое радио на минимуме, какая-то классика, кажется, играл Шопен.

Было хорошо на душе.

Она положила голову на подголовник и смотрела на него сбоку. За окном мелькали ёлки, потом голое поле, потом снова ёлки, потом вдалеке появилась серая ниточка МКАД. Она чувствовала радость каждой клеточкой своего тела. Теперь, осмысливая свою прошлую жизнь, она радовалась тому, что в итоге всё вышло именно так.

Роман

В это же самое утро — почти в ту же минуту — Роман приехал на стройку.

Это была окраина Балашихи. Панельная семнадцатиэтажка. На проходной он показал пропуск — новый, ламинированный, с плохой чёрно-белой фотографией. Охранник посмотрел на фамилию, кивнул. Фамилия ему ничего не говорила. Он прошёл в бытовку. Переоделся — рабочая куртка, ботинки, каска. Обычный набор строителя.

Роман теперь работал прорабом. Не главным. Просто одним из.

Можно было посыпать голову пеплом, но что это исправит?

Всё прошло так быстро — быстрее, чем он мог бы предположить в самом плохом сне. Светлана вывела деньги через кипрскую компанию, красиво, аккуратно, с идеально выстроенной юридической конструкцией. Он даже не сразу понял, что произошло; когда понял — стало поздно. Потом были три месяца, которые он не хотел вспоминать: банк, следователи, разъярённые дольщики у ворот офиса, журналистка с диктофоном, вопросы, на которые он не знал, что отвечать. Компания рухнула. Репутация была потеряна первой; после неё ушли партнёры, потом сотрудники, потом клиенты. Он еле выкрутился — спасибо старому адвокату, которому он ещё в две тысячи двенадцатом помог с ремонтом дачи и который вспомнил об этом в трудную минуту. Тюрьмы не было. Была подписка о невыезде в первое время, потом её сняли. Было много бумаг. Он лишился всего.

Из вещей осталась одна сумка одежды. Компьютер. Часы. Это было единственное, что он оставил как память о прежней успешной жизни. Он их не носил. Они лежали в тумбочке в бархатном мешочке. Он их разглядывал в минуты острой тоски.

Ему пришлось работать прорабом, потому что больше никуда его не брали. Ведь строительство — единственное, что он умел.

Роману было тридцать четыре, и он начинал все сначала.

В обед — он сидел в бытовке, разогревал в микроволновке гречку с курицей из пластикового контейнера, — у него зазвонил телефон.

Звонил Костя. Старый однокурсник, один из немногих, кто ещё звонил ему после всего, что случилось.

— Ромыч. Привет.

— Что? — буркнул он, доставая обед из микроволновки.

— Ты новости смотрел? — оживлённо тараторил приятель.

— Нет, — недовольно буркнул он в ответ.

— Светлану взяли.

Роман положил вилку. Напрягся при упоминании бывшей любовницы.

— В смысле — взяли? — переспросил он.

— В прямом. В Ницце. Она там сидела в отеле, оказывается, кипрская компания давно под наблюдением была, там ещё какие-то австрийские старики её сдали, я не знаю деталей. Взяли, оформляют экстрадицию. Пишут, что она пыталась ещё двух застройщиков так же кинуть после тебя. Не срослось у неё. Ты видел?

— Нет.

Наступила долгая пауза.

— Ромыч, ты как? — обеспокоенно спросил Костя.

— Нормально, — в голове у Романа был полный сумбур.

— Точно нормально?

— Точно. Спасибо, что позвонил.

Он положил трубку.

Посидел минуту, глядя на пластиковый контейнер с гречкой. Гречка уже успела безбожно остыть.

Он думал, что почувствует злорадство. Или облегчение. Или хотя бы — справедливость. Он ждал этого больше года. Ему казалось, что в тот день, когда её возьмут, у него внутри что-то отпустит.

Но ничего не отпустило.

Разрушенную жизнь, увы, не вернуть.

Её посадка не могла ему вернуть. Ни компанию. Ни деньги. Ни репутацию.

Он потерял гораздо больше — свою налаженную жизнь и хорошую жену.

Роман кое-как доел гречку. Пошёл на объект. Кричал на арматурщиков, потому что они халтурили. Арматурщики ругались в ответ шёпотом. День шёл дальше.

Вечером он вернулся в свою съёмную однушку.

Она была на втором этаже пятиэтажки, окна выходили в глухой двор с одной облезлой берёзой и парой ржавых качелей. Обои — жёлтые в цветочек, оставшиеся от предыдущей жизни какой-то бабушки. Диван — красный, продавленный посередине. Кухня — три квадратных метра, плита с двумя рабочими конфорками из четырёх, холодильник, в котором лежали яйца, полбатона хлеба и открытая банка шпрот.

Он снял куртку. Постоял у окна.

Сел на диван. Достал телефон.

Он открыл его и долго смотрел на экран. Пролистал контакты и наткнулся на знакомое имя — Милена.

Он не удалял её номер. Не мог заставить себя. Сначала думал — удалит через месяц. Потом — через полгода. Потом просто перестал думать об этом.

Он нажал на её имя. Экран засветился зелёной кнопкой вызова.

Он положил палец на кнопку. Не нажал.