Страница 41 из 50
Он произнёс это слишком быстро, будто боялся, что она оборвёт разговор раньше. Вышло неловко — не светский вопрос, а судорожная попытка удержать связь. Милена закусила губу. Внутри поднялась волна — смесь жалости и гадливости. Жалости к нему, раздавленному, гадливости к себе, которая до сих пор все это слушает.
Из коридора донёсся голос Максима — громкий, домашний, с ноткой нетерпения, но без раздражения:
— Милен, я кино поставил! Ты идёшь или у тебя там проект до утра?
— Иду! — отозвалась она, и голос её чуть дрогнул, но она выровняла его. И затем — Роману, тем же тоном, каким до этого говорила про оригиналы и копии: — У меня все хорошо. Не спрашивай из вежливости. Я не хочу больше иметь с тобой никаких дел.
Он хотел что-то сказать — она услышала вдох, начало какой-то фразы, — и нажала отбой.
Секунду сидела неподвижно. Ложка лежала в чашке криво. Милена поправила её машинально, встала, одёрнула домашнюю тунику и пошла в гостиную. В горле стоял комок — не горечи, а просто комок, который нужно было сглотнуть, чтобы дышать дальше.
Максим стоял у дивана, перебирал диски в картонной коробке. Мокрые волосы прилипли ко лбу, на плече висело полотенце. Он обернулся на её шаги и сразу задержал взгляд — дольше, чем требовалось для обычного «привет-как-дела». Наверное, она выглядела бледнее, чем думала.
— Всё нормально?
— Да, — она опустилась на диван, подтянула под себя ноги и кивнула ему. — Старый звонок.
Он помолчал. Потом сунул диск в проигрыватель и сел рядом.
— «Служебный роман». Идёт?
Она коротко рассмеялась — вышло сухо, но потом смех стал настоящим, и она ткнулась лицом в его плечо — мокрое, горячее после душа. Он пах гелем для душа и чем-то ещё, едва уловимым: дерево, пыль, которую не смывает до конца даже горячая вода. Милена закрыла глаза и вдохнула этот запах — въедливый, честный, человеческий. И он, и его запах, и его молчаливое «я рядом» — это было лучше любых слов.
Второй звонок раздался через девять дней. Без четверти двенадцать. Спальня была уже тёмной, Максим лежал, закинув руку за голову, Милена сидела на краю кровати и втирала в ладони крем — пахло ромашкой. Телефон завибрировал на тумбочке, и экран осветил её лицо снизу.
Это снова был Роман.
Она смотрела на буквы его имени. Максим не двигался, но она знала, что он не спит — по дыханию слышала, по тому, как замерла его рука на полпути к её спине.
— Хочешь, я выйду? — спросил он тихо.
— Нет.
Она взяла трубку и поднесла к уху. На этот раз Роман не стал притворяться.
Он заговорил сразу — сбивчиво, торопливо, будто боялся, что она положит трубку на первом же слове. Что думал всё это время. Что перебирал в голове каждый разговор за последний год. Что уезжал от неё с мыслью, что так надо, что он задыхается, что ему нужна лёгкость — и нашёл эту лёгкость в Светлане. Что с ней было не легче, а по-другому тяжело. Что она улыбалась и говорила правильные слова, а потом уехала решать дела с банком и пропала. Просто пропала — вместе с акциями, деньгами за строительный проект, обещаниями инвестиций и её давним другом.
— Там ничего не было, — сказал он глухо. — Ни друга, ни бюджета, ничего. Она всё придумала. Я переписал на неё всё, что у меня было, и она исчезла. Теперь у меня ни денег, ни репутации. Милена, мне так сейчас нужна поддержка.
Пауза. Скрипнул матрас — Максим чуть подвинулся, не прикасаясь к ней, просто напоминая, что он рядом. Она почувствовала тепло его бедра — оно передавалось сквозь матрас, сквозь одеяло, как сигнал азбуки Морзе: «Я здесь».
— Она плохой человек, — сказал Роман. — Я понял это слишком поздно.
Милена слушала. Свободная рука лежала поверх одеяла, пальцы чуть сжаты, будто удерживали последнюю нитку тепла. В груди было тихо — ни гнева, ни горечи, только ровное, почти прозрачное понимание. Так смотришь с берега на тонущий корабль и знаешь: ты предупреждала о рифах. Тебя не услышали. Корабль ушёл в море, а теперь вернулся — с пробоинами, рваными парусами, солью на обшивке. И ты стоишь на причале сухая, в тёплом пальто, и ветер не достаёт.
— Что ты хочешь от меня услышать? — спросила она.
— Я не знаю. Я думал… может быть…
— Роман.
Она перебила мягко, спокойно, даже с нотой сочувствия — на большее он уже не мог рассчитывать. Голос прозвучал устало, но не зло.
— Я рада, что ты это понял. Правда рада. Но это ничего не меняет.
Он замолчал. Ей показалось, что она слышит, как он сглатывает — сухо, мучительно. На том конце провода что-то скрипнуло: может быть, он сжал телефон до хруста пластика, до трещины в костяшках.
— У меня всё хорошо. В моей жизни есть другой человек. Давно. Отпусти и забудь.
— Понял, — сказал он, и голос прозвучал так глухо, будто он отвернулся от трубки и говорил теперь в стену. Или в подушку. Или в пустую комнату, где нет никого, кроме эха.
Она нажала отбой. Положила телефон. Несколько секунд смотрела на свои руки — крем уже впитался, кожа была мягкой, и пахло ромашкой. Ногти короткие, без лака: ей всегда казалось, что с наращенными на работе не удобно чертить — линии лгут, когда пальцы в плену.
Максим приподнялся с подушки, обнял её сзади, прижал к себе. Без слов. От его груди шло тепло — сухое, надёжное, как старое дерево у огня. Она положила голову ему на плечо и услышала его сердце: ровные, медленные удары. Как метроном, отсчитывающий покой. Она прикрыла глаза и вдруг почувствовала, как напряжение последних минут уходит — вытекает из пальцев, из поясницы, из горла, оставляя только усталость и умиротворение.
— Ты как? — спросил он тихо.
Она не ответила сразу.
— Странно, — сказала она наконец. — Я думала, будет легче. Когда скажешь это вслух. Когда он услышит.
— А стало?
— Тише, — она повернулась к нему. В темноте его лица почти не было видно, только контур — линия плеча, изгиб шеи, блеск глаз. — Не легче. Просто… тише. Как будто я перестала ждать, что он позвонит и скажет что-то, что всё исправит. Я даже не знала, что ждала. А теперь — не жду.
Максим промолчал. Его рука скользнула выше, на шею, и большим пальцем он провёл по позвонкам — раз, другой. Милена закрыла глаза и выдохнула.
— Я боялась, — сказала она шёпотом, — что он появится, и я дрогну. Что я услышу его голос и вспомню всё хорошее, что было между нами. А хорошего, оказывается, было так мало, что и вспоминать особо нечего. Только привычка.
— Привычка — сильная штука, — отозвался Максим.