Страница 19 из 67
Глава 7
Прошло три дня с того момента, как я очнулась в этом теле, и за это время я успела усвоить несколько важных истин. Первая, пансионат Благородных Лилий — это не учебное заведение, а хорошо отлаженная машина по производству сломленных кукол. Вторая, мое тело помнит боль на каком-то клеточном уровне и реагирует на окрики раньше, чем разум успевает оценить ситуацию. Третья, здешняя еда способна убить любой, даже самый живучий организм, и я всерьез начинаю подозревать, что овсянка на воде трижды в день — это не просто диета, а часть воспитательной программы.
Но самой важной истиной, которая раскрылась передо мной за эти семьдесят два часа, было то, что моя «красная прошивка» работала. Причем работала так, как я и предположить не могла.
На второй день я заметила, что понимаю местный язык во всех его тонкостях — не просто отдельные слова, а целые фразы, интонации, даже диалектные особенности, которые проскальзывали в речи некоторых послушниц из отдаленных провинций. Я понимала все, от возвышенных молитвенных песнопений до грубой брани, которой кухарки перебрасывались на заднем дворе. При этом я точно знала, что этот язык не имеет ничего общего ни с одним из тех, что я изучала на Земле, — ни с санскритом, ни с тибетским, ни с несколькими европейскими языками, которые я более или менее знала. Это был совершенно чужой, незнакомый мне язык, и тем не менее я схватывала его на лету, как ребенок схватывает родную речь — интуитивно, без усилий, без зубрежки. Красная Сеть перепрошила не только мою душу, но и лингвистический процессор моего сознания. Архитекторы реальности, при всей их паранойе и любви к тотальному контролю, явно не предусмотрели такого варианта взлома. Что ж, тем хуже для них и тем лучше для меня.
Но были и побочные эффекты. Мое тело, получившее новую операционную систему, работало со сбоями — примерно, как старый компьютер, на который установили новейший софт, не обновив драйверы. Местные манеры, жесты, правила этикета — все это приходилось осваивать с нуля, и каждый раз, когда я делала что-то не так, на меня косились с подозрением. Лианель, моя соседка по келье, списывала мои странности на последствия горячки, но остальные послушницы не были столь снисходительны. Я ловила на себе их любопытные, настороженные, а иногда и откровенно враждебные взгляды и понимала, что каждый мой промах откладывается в чьей-то памяти, чтобы в нужный момент быть использованным против меня.
Распорядок дня в пансионате был выстроен с армейской четкостью, и я невольно вспомнила свои земные ретриты, где каждый час был расписан от подъема до отбоя. Только здесь, в отличие от непальских ашрамов, никто не собирался вести меня к просветлению. Напротив, цель была прямо противоположной, выбить из головы любые мысли о самостоятельности, заменить их набором рефлексов, удобных будущему мужу.
Подъем за час до рассвета, когда за окном еще стоит глухая, непроглядная тьма, а воздух в келье такой холодный, что пар идет изо рта. Резкий, требовательный, ввинчивающийся в самый мозг звон колокола, и ты должна вскочить с постели раньше, чем твое тело осознает, что его лишили последних крох сна. Затем умывание ледяной водой из общего колодца во внутреннем дворе. Я смотрела, как остальные девушки, посиневшие от холода, дрожащими руками плещут воду в лицо, и думала о том, что в моем земном мире это назвали бы пыткой, нарушением прав человека и поводом для обращения в международный суд. Здесь это называлось «закаливанием духа».
После умывания — часовая молитва в часовне Храма Очага. Часовня была единственным местом в пансионате, которое можно было назвать красивым без иронии, высокие своды, витражи из цветного стекла, изображавшие сцены из жития святых жен и матерей, алтарь с золотой статуей женщины, держащей в одной руке младенца, а в другой — зажженную свечу. Пламя свечи было магическим, как мне объяснила Лианель шепотом, зажженным от Вечного Огня в главном храме столицы, и оно никогда не гасло. Я смотрела на это пламя и чувствовала исходящее от него тепло — не физическое, а какое-то иное, успокаивающее, обволакивающее, и в первый момент даже испугалась, не действует ли на меня местная магия усмирения. Но Красная Искра внутри меня лишь слегка шевельнулась, словно проверяя чужую энергию на прочность, и осталась спокойной. Что бы ни излучал этот Вечный Огонь, моей «прошивке» он был не страшен.
Молитвы, которые мы должны были повторять хором, представляли собой смесь религиозных песнопений и идеологических лозунгов. «Благословенна жена, покорная мужу своему, ибо в покорности ее — сила ее», — выводили мы нараспев, и я, механически повторяя слова, чувствовала, как у меня сводит скулы от едва сдерживаемой ярости. «Благословенна жена, забывшая о себе ради семьи, ибо в самозабвении ее — спасение ее». Я переводила взгляд на лица остальных послушниц и видела, как одни повторяют эти слова с искренним, почти фанатичным пылом, другие с привычной покорностью, а третьи с пустотой в глазах, которая говорила громче любых криков.
После молитвы был завтрак в трапезной. Длинный стол из потемневшего дерева, грубые глиняные миски, оловянные ложки, которые передавались из поколения в поколение и хранили на себе следы тысяч зубов. Еда — овсянка на воде без соли и сахара, ломоть серого хлеба, кружка травяного настоя, который здесь гордо именовали чаем. Есть полагалось молча, глядя в свою миску, не поднимая глаз, и за каждым нарушением этого правила следили наставницы — две пожилые женщины с постными лицами и повадками тюремных надзирательниц. Сестра Марта, низенькая и круглая, как колобок, и сестра Агата, высокая и сухая, как палка. Они ходили вдоль стола, заложив руки за спину, и время от времени останавливались за спиной какой-нибудь послушницы, заставляя ту цепенеть от ужаса.
После завтрака начинались уроки. Этикет — два часа изучения того, как правильно приседать в реверансе, как опускать глаза в присутствии мужчины, как подавать блюда, не поворачиваясь к господину спиной. Вышивка — два часа кропотливой работы над бесконечными узорами, которые должны были украсить будущее приданое. Танцы — час медленных, церемонных па, в которых женщина всегда следовала за мужчиной, никогда не опережая его ни на шаг. Пение — еще один час заучивания гимнов и баллад, прославлявших добродетельных жен, верных мужьям до гроба и после.