Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 20 из 67

И все это под неусыпным надзором наставниц, вооруженных не только острым взглядом, но и теми самыми ивовыми прутьями, которые я уже имела сомнительное удовольствие испытать на собственной шкуре. Наказания следовали за малейшую провинность: не так опустила глаза — удар по плечам, не так присела — удар по ногам, недостаточно ровный стежок — удар по пальцам. Я смотрела на эту систему и поражалась ее изощренной, продуманной жестокости, которая маскировалась под заботу о будущем счастье воспитанниц.

Но главной фигурой в этом театре унижений была, разумеется, мать-настоятельница Морвейн.

Она появлялась несколько раз в день — всегда неожиданно, всегда в тот момент, когда ее меньше всего ждали, — и сам воздух вокруг нее сгущался, наполняясь тревогой и страхом. Послушницы замирали, опускали глаза, сжимались, стараясь стать как можно незаметнее. Наставницы подбирались, как солдаты при появлении генерала. Даже кухарки на кухне начинали греметь кастрюлями тише, когда черная тень Морвейн проплывала мимо дверей.

Она была высокой, костлявой женщиной с лицом, напоминавшим старую, потрескавшуюся маску из папье-маше. Глубокие морщины залегли вокруг ее рта, те, что прорезаются от постоянного, хронического недовольства всем и вся. Маленькие, темные, посаженные глубоко глаза, горели холодным, безжалостным огнем религиозного фанатизма, и когда она смотрела на кого-то из послушниц, в этом взгляде не было ни капли тепла, ни тени человеческого сочувствия. Только оценка, только холодный расчет: насколько эта девушка пригодна для той роли, которую ей готовят? Насколько она покорна? Насколько сломлена?

На третий день моего пребывания в пансионате мать Морвейн решила лично проинспектировать урок этикета.

Мы как раз отрабатывали реверанс — тот самый, «глубокий», при котором нужно было опуститься почти до пола, одновременно отводя правую руку в сторону и склоняя голову так, чтобы подбородок почти касался груди. Упражнение было сложным, требовало хорошей координации и сильных ног, а мои ноги после трех дней голодной диеты дрожали, как осиновые листья на ветру. Я старалась изо всех сил, но тело не слушалось, и в самый ответственный момент, когда нужно было плавно подняться из реверанса, я покачнулась и едва не упала, успев ухватиться за спинку стула.

— Айлин!

Голос Морвейн рассек воздух, как лезвие бритвы. Все замерли. Наставница, проводившая урок, побледнела и отступила на шаг, уступая место настоятельнице. Морвейн приближалась ко мне медленно, величественно, и ее деревянные четки ритмично постукивали друг о друга при каждом шаге — словно отсчитывали секунды, оставшиеся до неминуемого наказания.

— Ты находишься в этих стенах уже полгода, — произнесла она, останавливаясь в шаге от меня. Ее голос был тихим, почти ласковым, но от этой ласковости у меня по спине побежали мурашки размером с гусениц. — Полгода ты учишься тем простейшим вещам, которые любая благородная дева впитывает с молоком матери. И ты до сих пор не можешь выполнить простой реверанс, не цепляясь за мебель, как пьяный матрос за мачту.

Я молчала, глядя в пол. Не потому, что боялась, а потому что знала, любое мое слово сейчас будет использовано против меня.

— Посмотри на меня, — приказала Морвейн.

Я подняла глаза. Ее лицо было совсем близко — я видела каждую пору на ее коже, каждую ниточку лопнувших капилляров на носу, каждый волосок над верхней губой. От нее пахло ладаном и чем-то еще — сладковатым, приторным, лекарственным. Настойка опия? Или какое-то местное зелье, притупляющее чувства? Интересная деталь для святой женщины.

— Твое приданое ничтожно, — продолжала Морвейн, и ее голос сочился ядом. — Твой род захудал. Твое лицо, хоть и не лишено приятности, обезображено твоим же упрямством. Единственное, что ты можешь предложить будущему мужу, — это безупречные манеры и кроткий нрав. Но, глядя на тебя, я не вижу ни того, ни другого. Я вижу лишь ленивую, неблагодарную девчонку, которая не ценит ту милость, что ей оказали, приняв в эти стены.

Я продолжала молчать, но внутри у меня все кипело. Милость? Это она называет милостью? Систематические избиения, голод, холод и промывание мозгов — это, по ее мнению, милость? Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и почувствовала, как Красная Искра внутри меня шевельнулась, заинтересованная, принюхивающаяся к опасности.

— Ты будешь наказана, — объявила Морвейн тоном, каким говорят о погоде. — Десять ударов плетью перед вечерней молитвой. Но прежде… — она сделала паузу, и ее губы растянулись в улыбке, от которой у меня кровь застыла в жилах. — Прежде ты поцелуешь мне руку в знак благодарности за то, что я до сих пор терплю тебя в этом заведении.

Она протянула мне руку — сухую, морщинистую, с длинными желтоватыми ногтями и тяжелым перстнем на указательном пальце. Перстень был серебряным, с крупным темно-красным камнем, в глубине которого мерцал какой-то странный, неживой огонек.

Я посмотрела на эту руку, и меня захлестнула такая волна отвращения, что я едва не задохнулась. Земные воспоминания нахлынули некстати: мама в детстве говорила мне не ходить за красивыми дядями, обещающими конфетку; духовный гуру на ретрите в Дхарамсале, который требовал целовать ему стопы в знак преданности и потом оказался банальным мошенником; мой школьный директор, пытавшийся заставить меня извиниться за то, чего я не совершала. Вся моя жизнь была чередой отказов целовать чьи-то руки — в прямом и переносном смысле, — и я не собиралась изменять этой традиции сейчас.

— Нет, — сказала я.

Тишина, повисшая в зале, была такой глубокой, что я услышала, как где-то на заднем дворе упало яблоко и покатилось по каменным плитам.

— Что? — переспросила Морвейн, и ее голос дрогнул от удивления. Кажется, ей никогда еще не отказывали. Сама мысль о том, что кто-то может ей отказать, не укладывалась в ее картине мира.

— Я не буду целовать вам руку, — повторила я, четко выговаривая каждое слово. Мой голос звучал спокойно, почти равнодушно, хотя внутри все вибрировало от напряжения. — Я благодарна за кров и пищу, но целовать руку, которая меня же и наказывает, — это лицемерие. А я не люблю лицемерить.

Лицо Морвейн пошло пятнами. Сначала — бледными, потом — розовыми, потом — багровыми, словно кто-то невидимый наливал краску в прозрачный сосуд. Ее ноздри раздулись, рот искривился, и на мгновение она стала похожа на хищную птицу, готовую растерзать добычу.

— На колени, — прошипела она. Голос ее сел, сорвался на хрип. — На колени, дрянь!